Мне снилась рыба. Я на своей кухне. По правде говоря – на ней давно не прибрано. Кухня неаппетитная. На такой кухне не готовят, на ней потребляют произведенное, несвежее, застарелое, затхлое. Я копаюсь в пакетике. Да вы знаете такие пакетики – к пиву. Пакетики, которые не живут своей жизнью – они эдакое дополнение к пиву. Набор. Там «мусорок». Грязненькое ассорти. Какие-то потемневшие орешки, в какой-то задохнувшейся слизи, какие-то сухие трупики анчоусов. И вдруг среди этого мусорка я вижу рыбу. Я беру ее в руки. Она слишком большая для того пакетика, где была. Странно, как она туда попала? Неужели никто не заметил несоответствия? Я смотрю на нее, держа в руках. А это даже и не рыба. Это какой-то рыбоподобный моллюск. А еще присмотрись – и не моллюск, а что-то вроде жука – тех самых, которые Бэар Гриллз красочно раскусывает в своем шоу где-нибудь в джунглях Амазонки, жалуясь что их вкус подобен холодному гною. Тут мне становится брезгливо. Даже на такой неаккуратной кухне, с холодным пивом – это нельзя есть. Противно. Смотрю – а у этой рыбы-моллюска-жука глаза. И – бывает же такое! – выразительные. Черные и осмысленные. Они раскиданы по разным сторонам хитинового панциря головки, как две наконечности молота. Нессиметричные. И торчат, как сушеные грибы. Так что их можно поддеть и вырвать неловким движением. И тут меня передергивает – этот моллюск живой. Он не шевелится. Но я смотрю в его глаза, а они бездонны. И в них словно извинение – прости меня, что я такое мерзкое. Прости меня, что тебе пришлось держать меня в руках. Я мерзок. Я себя никому не пожелаю. Прости. Я, говорит мне глазами рыба, не хотела в этот пакетик. Никому не хотела добавлять мерзости. Я не выбирала для себя этот пакетик. К пиву. К чьему-то пиву. Прости, что испортила вечер. Прости, что испортила пиво. Прости, что еще добавила мерзости этой не слишком аппетитной кухне. Я ложу ее на стол, предварительно подложив под нее что-то грязное, с засохшими, прилипшими остатками пищи. Я не хочу ее касаться. Я в легкой панике ищу какой-то пакет с мусором, куда я смогу, не касаясь рыбы-жука, ее выбросить. Только сейчас замечаю - у рыбы вспорото брюхо. Косой разрез на боку – наверное я держал ее другим боком, не видел. В ровной прорехе красные внутренности. Рыбья кровь не стекает. И тут рыба окончательно подтверждает что она живая – она дергается. Характерно, по рыбьи, хватая воздух. Раз, дергается, второй, третий. Молча. Как рыба. Молча. В тишине и грязи. Еще дерганье. Еще. Она уже не такая мерзкая. У нее уже никаких гибридов. Она просто рыба, с искрящейся чешуей, которая даже может красиво искриться, если попадает в солнце. У нее бездонные глаза. Черно-серые. Я вижу каждую зеркальную нить этих глаз. В них страдание и извинение. Рыба бьется. Молча. Кровь не течет. Рыба бьется. Еще. Еще. И еще. Молча. Еще бьется, еще. Еще. Молча. … Я проснулся. Раннее утро, она же поздняя ночь. Спать не могу. Я сажусь и пишу это. Вот это. Раньше я не знал, что все это значит. Теперь знаю. Эта рыба, моллюск, жук, кистеперая белесая змея – это я. Это моя душа. Такая, какая она есть на самом деле. Эта рыба живет глубоко в пещерах. Она одна плавает по бесконечным ледяным подземным ручьям. Там прозрачная, ледяная вода, но оценить это нельзя – нет света. Тельце рыбки белое. Она может десять лет не есть. Сердце гоняет ее холодную кровь частотой один удар в минуту. Она даже не живет. Она в анабиозе плывет из пещеры в пещеру, из ледяного ручья в ледяной ручей. Этa змеевидная рыба белая и прозрачная. Этого достаточно там, где вечная тьма, и только шорох бездонной воды, уходящей в ледяную глубь. Она плавает, цепляясь за камни и водоросли кистеперыми плавниками. Ее никто не видит, не ищет, не любит, не ждет. Она какой-то невероятной долей иронии попала туда, куда попала – в пакетик с склизким мусорком для пива, под невкусную, горькую пьянку. … Во сне я боролся с желанием ее выбросить, чтобы избавиться от мерзости. Даже ссыпал ее вместе с мусором в какой-то пакет. Хорошо, что я теперь знаю что это, и не успел выбросить. … Душа моя. Ты холодная, ледяная рыба-моллюск, водяной жук-змея, с хитиновой спинкой. Взяв тебя такой, какая ты есть, тебя тут же откидывают, борясь с блевотной мерзостью, выкручивая неестественно ладони. В твоих жилах холодная рыбья кровь. Ты молчишь. Ты можешь разговаривать только страданием твоих бездонно красивых глаз, по злющему божьему садизму прилепленными к холодному тельцу. Там где ты живешь, царит мрак и ледяной холод, а бесконечные ручьи уходят в еще большую глубь. Тебе очень плохо. Все подземные залы пещер, никогда не видевшие света – вместилище твоей рыбьей тоски. Ты белесая тень, плавающая в одиночестве из зала в зал. Но ты есть. Пусть твоя кровь течет одним ударом рыбьего сердца в минуту. Ты есть. Ты живая. И я теперь это знаю. И ты мне нужна. Я не выброшу тебя. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Какая бы ты ни была – ты мне нужна. Я боялся, что ты умерла. Очень боялся. Я очень-очень за тебя боялся. Я вглядывался в ледяной мрак и боялся. Мне очень больно видеть тебя такой. Прости меня. Я тебя люблю. И я тебя ТАМ не оставлю. Я думал что нет вещей за пределами смерти и хуже смерти. Но теперь знаю что есть. Жить ТАМ – хуже смерти. Теперь я это знаю. Я люблю тебя. Я болею тобой, душа, но я счастлив тобою болеть.