April 2nd, 2017

Хаос

Матриархат

Есть два термина, которые предельно запутывают, так как нет четко обозначенного их определения, и каждый, используя их или слыша, вкладывает что-то свое.
Это феминизм, о котором я уже рассуждал, а еще матриархат.

Когда говорят патриархат, то обычно у всех возникает картинка - мужики, дубасящие женщин. А матриархат представляется картинкой женщин, дубасящих мужиков.

Так вот - женщины, дубасящие мужиков - это не матриархат. Это тоже патриархат.
Сама система иерархии, система насилия, жесткого, навязанного распределения ролей, система авторитарного лидера и радостно виляющих хвостиком его прихвостней - это все приметы патриархата. И совершенно неважно, кто по половому признаку кого дубасит.
Патриархат с женским лицом от этого матриархатом не становится.

Матриархат мне представляется иным. Представляется - потому что не было еще в человеческой истории периода истинного матриархата.
Но главное отличие - отсутствие жесткой иерархии. Женщинам, по сути-то своей, делить нечего.
Это у мужиков самцовые игры, у кого писька длиннее, кто больше мачо, кто кого свергнет и оскопит - нередкий, между прочим, мифологический сюжет - мало свергнуть, нужно еще и яйца отчекрыжить.
Как Кронос символически кастрировал Урана, своего отца. Серпом. Или вы думали "серпом по яйцам" - это просто так, на ровном месте придуманное выражение?

Вот - мужики вечно заняты статусными играми, поиском силы, потому что именно они в патриархальном мире дают власть. А власть, в свою очередь, под какими бы личинами это не пряталось, и есть истинный объект стремлений.
А в матриархате нет погони за властью. В матриархальном мире власть ничего, в общем-то, не дает.
Нет погони за властью - упраздняется иерархия. На что нужна иерархия там, где нет ступенчатого восприятия? На что нужна лестница, если по ней некому шагать?

В женской природе лежит рождение новой жизни, и матриархат сводится к простому и вечному, тому, что так прозорливо почувствовал Брэдбери в "Марсианских хрониках":

- Марсиане узнали тайну жизни у животных. Животное не допытывается, в чем смысл бытия. Оно живет. Живет ради жизни. Для него ответ заключен в самой жизни, в ней и радость, и наслаждение. Вы посмотрите на эти скульптуры: всюду символические изображения животных.
- Язычество какое-то.
- Напротив, это символы бога, символы жизни. На Марсе тоже была пора, когда в Человеке стало слишком много от человека и слишком мало от животного. Но люди Марса поняли: чтобы выжить, надо перестать допытываться, в чем смысл жизни. Жизнь сама по себе есть ответ. Цель жизни в том, чтобы воспроизводить жизнь и возможно лучше ее устроить. Марсиане заметили, что вопрос: "Для чего жить?" - родился у них в разгар периода воин и бедствий, когда ответа не могло быть. Но стоило цивилизации обрести равновесие, устойчивость, стоило прекратиться войнам, как этот вопрос опять оказался бессмысленным, уже совсем по-другому. Когда жизнь хороша, спорить о ней незачем.
- Послушать вас, так марсиане были довольно наивными.
- Только там, где наивность себя оправдывала. Они излечились от стремления все разрушать, все развенчивать. Они слили вместе религию, искусство и науку: ведь наука в конечном счете - исследование чуда, коего мы не в силах объяснить, а искусство - толкование этого чуда. Они не позволяли науке сокрушать эстетическое, прекрасное. Это же все вопрос меры. Землянин рассуждает: "В этой картине цвета как такового нет. Наука может доказать, что цвет - это всего- навсего определенное расположение частиц вещества, особым образом отражающих свет. Следовательно, цвет не является действительной принадлежностью предметов, которые попали в поле моего зрения". Марсианин, как более умный, сказал бы так: "Это чудесная картина. Она создана рукой и мозгом вдохновенного человека. Ее идея и краски даны жизнью. Отличная вещь".


Можно, конечно, небезосновательно опасаться, что матриархат может привести к иным крайностям, и получится тогда другая (анти)утопия, уже от Герберта Уэллса и "Машины времени", в котором бытие четко разделило человечество на элоев и морлоков, изнеженных, деградировавших буржуев и озлобленных, пожирающих буржуев пролетариев.
Но все равно - очень уж греет и вдохновляет меня мысль о том, что, быть может, на фоне общего ужесточения мира, как ответ на кризис человечества, пришло время новой эры, частью создания которой мы имеем шанс стать.
Я бы попытался.
Как там МакМёрфи говорил - "но я-то попытался. Я-то хотя бы попытался".
Да, "Пролетая над гнездом кукушки" оказало на меня особое влияние.

Как там говорили меньше века назад - новое поколение будет жить при коммунизме.
Я бы хотел, чтобы хотя бы часть нашего поколения пожила бы при матриархате.
promo haydamak november 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…
Гайдамак

Один день в поликлинике

Однажды в поликлинику никто не пришел.
Солнце по особенному свободно осветило пустые коридоры, пыльные фикусы, нагрело обивку лавочек из подранного кожзама.

Гардеробщица Клавдия Ивановна озабоченно выглядывала из-за своей стойки - не идет ли кто? Но никто не шел.
Пустой гардероб просматривался насквозь. Лишь одиноко висел пакет с забытыми вчера драными кроссовками.

В регистратуре наконец-то выдохнули спокойно, и, быть может первый раз за всю свою трудную карьеру на передовой, просто попили чаю, неспешно размешав сахар, вдоволь потаскав из блюдечка карамельки и мармеладки.
Покормили рыбок в аквариуме. Хотелось петь и танцевать - и опаздывающие врачи, окунувшись в тишину, не отказывали себе в нескольких танцевальных па, на ходу неуклюже надевая халат.

Оборудование отдыхало. Не гудели лампы, не излучали рентгены.
Все пузырьки в аптеке остались нетронутыми. Все таблетки нераспечатанными.

Врачи медленно и торжественно ходили курить на порог.
Лор Людмила Николаевна разгадывала сканворд. Гастроэнтеролог Надежда Дмитриевна читала "Мой любимый сад", готовясь к дачному сезону.

Только уборщица баба Роза, старая Резеда Шарафутдиновна - в молодости, говорят, она была очень красивой, царицей Сююмбике, и от ухажеров не было отбоя - только она немного поворчала, разливая и размазывая по полу воду.
Но немного - только сами врачи изредко ходили туда-сюда, а если и вступали в помытое, то совершенно неожиданно даже для самих себя смущались и сбивчиво извинялись.

Совершенно неожиданно счастье вдруг постучалось в двери. Неужель ты ко мне? - вопросительно глядели матовые стекла приоткрытых дверей.
Верю и не верю! - кивали им озадаченные майонезные баночки для анализов.

Словно давно и безнадежно сошедший с рельс поезд, боронящий собой целину, вновь вернулся на свой путь, и набирает ход, чувствуя себя нужным и своевременным. Словно сложился большой, запутанный паззл, и стала видна красивая, вдохновляющая, цельная картина.
Словно множество неприкаянных, забытых, запутавшихся, раздраженных людей разом нашли себя. Вспомнили, кто они и зачем они здесь. Вспомнили то, от чего бесконечно отвлекали их все эти просящие, униженные, озлобленные, обездоленные. Адепты Великого Страдания, каждодневно почитающие свой великий храм - сегодня оставшийся пустым.

Когда завершился этот удивительный, сказочный день, во время которого так никто, как и полагается чуду, не появился, врачи начали расходиться.
Они словно помолодели, похорошели - и даже шутки были не обычные злые, колкие, острые, а изящные, легкие, жизнерадостные, с надеждой на что-то бесконечно радостное, предвкушаемое светлое, с верой в великое, прекрасное, чудесное будущее, где будут только цветы и юность, пряность и свобода. Чувство того, что всё идёт правильно.

Последним свой корабль покидал, как и положено капитану, главврач.
Константин Игоревич закрыл дверь кабинета.
Целый день он сидел, изредка прерываясь на чай, и думал. Мыслил. Мыслил мир, мыслил жизнь и смерть.
Думал радость и горе, любовь и ненависть. Улетал и возвращался.
Он был неподвижен час, два. Наконец-то смог себе это позволить.
Он был с собой, и ему было очень-очень хорошо.
Он был совершенным буддийским монахом без буддизма. Просветленным без просветления.

Лишь выйдя из закрытой поликлиники, он чуть-чуть очнулся от дум.
На улице было прекрасно. Грело весеннее солнце, взвизгивали дети, трещали звонки велосипедов.
Небо было голубое, глубокое, а облака мягкими как вата или перина.
Прыгали по лужам озорные воробьи. Каждое оконное стекло слепило солнечным бликом.

Константин Игоревич зажмурился и засмеялся.
Ему просто было хорошо. Он смеялся просто потому, что был счастлив. Как когда-то.
Как когда-то тогда, что, ошибочно казалось, никогда не вернется.

Он шел, наслаждаясь тем, что он всего-лишь один из прохожих, и никто не знает о том, что он главврач, доктор медицинских наук и еще вчера у него был тяжелый день.
Он смотрел на птиц, на небо, на открывающийся весне микрорайон, и весь мир представлялся ему совершенно новым, невиданным, неисследованным, и - безусловно, полным прекрасных, удивительных тайн.