August 24th, 2017

Гайдамак

В хлам

В переходе стоял парень, возраста изнуренной ранней взрослости.
"Хочу нажраться в хлам" - гласила надпись на картонке.
В коробку подле регулярно падали деньги.

Толпа из перехода метро то редела, как предрассветное марево, то густела, как нефтяное пятно.
Лица были усталые, равнодушные. Злые, сердитые, насмешливые.
Углы ухмылок, уныние нелюбимых работ, дыхание теплого, спёртого подземного воздуха, далекий гул уходящих и приходящих поездов.

Кто-то просто обходил парня и его ящик для подаяний. Кто-то вчитывался в надпись и удивленно поднимал глаза.
Осуждающе поджатые губы квадратных правильных тёток в одинаковых пальто. Гаденькие одобрительные кивки работников принтера и орала.

- "За честность" - подмигнул косолапящий, не на вырост полный молодой человек, с губами в презрительный пунктир и намотанном вокруг шеи нарочито пижонском кашне. В коробку лёг новенький пятихат.
Помятый неформал сперва непонимающе глядел, вчитываясь в надпись, затем солидарно хмыкнул и сгреб из карманов мелочь.
Усатый мужичонка-весельчак, в спецовке, с перфоратором в одной руке, словно ожидая этой встречи, отправил поверх уже скрытого деньгами дна свой взнос, и насвистывая ушел дальше, потерявшись среди мерного потока.

Несколько часов вновь дали щедрый урожай. Парень, повинуясь суевериям, которым его научила война, неожиданно пришедшая в его отсталый, сонный шахтерский городок, не стал больше испытывать судьбу на этом месте.
Смял картонку, рассовал деньги по карманам, даже навскидку насчитав несколько тысяч, донес коробку до ближайшего мусорного контейнера.

Завтра он встанет на ином месте. И да хранит его Николай Угодник.

Шесть месяцев скитаний по незнакомому, большому городу, где его никто не ждал, а синий паспорт с донецкой пропиской вызывал лишь кислое, дежурное сочувствие, без приятных перспектив.
Эпизодические работы. Нерегулярные заработки. Душная комната с четырьмя соседями-киргизами, которые, впрочем, появлялись лишь поздно ночью, и редко он просыпался с ними вровень.

Год назад его брат 13-ти лет подорвался на растяжке. Пол-руки, пол-ноги, пол-лица.
Несколько месяцев он чудом доставал для него элементарное - бинты, вату. Ночевал в коридоре - рядом с переполнившими все носилками и холобудами лежбищ, где царили кряхтенье, запах запекшейся крови и смерть.
Мать творила опровергавшее все законы биологии и физического бытия чудо, кормя их трех - отец загодя до всего этого кошмара успел избавить их от своего рта, с четырех соток в палисаднике их маленького дома.

На прекрасную и благодатную землю пришло большое горе. Но даже к этому привыкаешь. Горе становится фоном - и жизнь продолжается. Хроменькая, косенькая, под сенью лозунгов, пафоса и ломбардов.

Мать и брат смирились. Даже начали разговаривать казенными фразами.
Он пытался смириться, но не смог.
В Москве оказался просто потому, что туда подвернулся первый попавшийся автобус.
Когда никто не ждёт - нет разницы куда ехать.

Сперва везло, попадались какие-то работенки. Потом не очень.
День-два-три, не ел, задолжал за узкую койку, деньги кончились.

Он встал на лестничных ступенях перехода. На груди картонка - "умирают мама и брат".
Первый раз за эти несколько страшных лет вдруг хлынули слезы и рыдания.
Дно.

Когда в покрасневших глазах вновь покачнулись огни большого города, в коробке было рублей десять. За ближайший час добавилось еще пятнадцать.
Мама, брат, он сам, война - все это было чужим, далеким, абстрактным, неинтересным.

Больше он не плакал. Сердце покрылось тонкой, холодной, серебряной коркой, и было уже не больно.
Только в голове пусто, будто обухом оглушили.

Он встал на следующий день, на том же месте, сменив табличку - "На водку".
И к ночи уже смог немного рассчитаться с долгами.
"На бухло" - и вновь, понимание было найдено, подмигивающая толпа, перемежаемая злыми морализаторами, иногда начинающими ему что-то выговаривать, картинно махая после рукой, не давала умереть с голоду.
"Хочу нажраться" - и он наконец-то смог отправить немного денег с земляками домой.

"Хочу нажраться в хлам" оказалось самым хлебным. А лучшее - враг хорошего. Больше слов на табличке он не менял.

Будущее не сулило ничего интересного. Жизнь закольцевалась в нудное, тусклое, беспросветное выживание.
На него, на страну, на его податчиков - на всех наваливалось одно большое, тесное, душное, безысходное уныние.

Иногда хотелось нажраться и забыться. Но и того сделать было нельзя - с того дня, как умер от цирроза отец, он ни грамма не пил.
promo haydamak november 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…
Гайдамак

Киев 2017

Киев меняется. По части замусоренности - в худшую сторону, к сожалению.
Чувствуется разлитое напряжение - люди привыкли жить фоном с бедой происходящей в стране, и как не храбрись - чувствуется.
К хорошему быстро привыкаешь, в глаза сразу бросается обшарпанность и число пьяных.

Есть и хорошее - киевляне по прежнему прекрасны. И стали еще красивее.
Раньше Москву и Киев я по части красоты людей сравнивать не мог - Москва проигрывала на старте. Ныне же Москва подтянулась и стремительно сокращает дистанцию. А по специфическому фактору многочисленности монголоидных красавиц так и далеко драпанула вперед.
Но первенство все еще за Киевом.
Есть в Киеве особая стильность, южный жар, сексуальность.
Возможно Киев - вообще самый сексуальный город всего постсоветского пространства. По крайней мере - вы можете вспомнить кого-то равного? Я нет.
Если в СССР секса нет, то в Киеве он однозначно есть.

Из-за просевшей гривны Киев кажется дешевым. Дешевый проезд, дешевые продукты. Дешево и вкусно сходить в магазин - отжираюсь французскими вонючими сырами. Столь дешево их не то что в России не купить - вообще нигде не купить.

В Украине в целом чувствуется эффект атомизации - люди распадаются по идеологическим группам и начинают судить о стране по своему кругу общения.
Это не уникальное явление, но в Украине доведенное до апогея.

Режет глаз нерешенный вопрос парковок - по Москве привык к хорошему. Машины паркуют везде, на тротуарах, на детских площадках. Скоро будут в квартиры вгонять. Чужие, разумеется.

Обилие стихийных рынков. Торгуют всем и везде.

Доля украинского языка в Киеве стремительно возросла.
В устной речи всё делится на три примерно равных группы - одна говорит по-русски, чисто, но с южным акцентом, вторая по-украински - певуче как на сельской Полтавщине, и третья на суржике - и в отдельный язык я его выделяю сознательно.
И народу как-то совершенно плевать на каком языке спрашивать и на каком отвечать - в Киеве быстро вырабатываешь привычку просто проникать в суть, и не можешь вспомнить - а на каком языке меня только что спросили? А на каком я ответил?

Киев становится подобным Израилю, в котором, по выражению Губермана, соединяются евреи разных национальностей - в современном Киеве тоже соединяются украинцы разных национальностей.
А еще русские разных национальностей, белорусы, армяне, поляки, негры ну и вообще все кто ни попадя.