Haydamak (haydamak) wrote,
Haydamak
haydamak

Category:
  • Music:

Тростник



С омерзением глядел как в походные металлические стопки разливается водка, столь обманчиво схожая с ключевой водой.
И вновь не хватило духу отказать. Стопка вошла криво. Попытка сдержать рвоту обожгла язык и носовые пазухи.
Лихорадочно потянулся за утлой пластиковой бутылкой дешевого лимонада. Липкая, сладкая вода потекла по обожженному горлу, как по свежей ране.

Это была первая годовщина с того дня, как повесился Янов. Мы на удивление быстро нашли его могилу на большом Старом кладбище Астрахани, его родного города, в котором ссадились с утра, после дня и двух ночей дороги.

Год назад ничего не предвещало. Это был обычный день в ФДС, общежитии студентов МГУ.
Обычный район кирпичных пятиэтажек без балконов, чье характерное отсутствие столь мгновенно выдает общагу.
Запах подсолнечного масла, стирального порошка и столярного клея. Бесшабашное студенческое братство, когда кажется, что ни над чем в мире не властно время. И сто лет пройдет, а мы, объединенные студенчеством, по прежнему будем не разлей-вода друзьями, погруженными в важные юные заботы и лихие приключения.

Три монитора стояли рядом, вокруг них располагалось хаотичное царство плат, проводов, системных блоков. Не было ясно - то ли это три компа, то ли десять, а может и один, как Горыныч, на три головы.
Мы играли в "червячков", над играющими сгрудились болеющие.
Кто-то прихлебывал из бутылки пиво. Кто-то раздавал неразборчивые ценные указания, набив рот бутербродом с колбасой.
В комнату зашел Янов, увидел игру: - "О, дайте мне сыграть!"
- "Подожди, не сейчас!" - отмахнулся Влад, яростно колотя по клавиатуре.
Янов некоторое время наблюдал за игрой, потом незаметно вышел.

В тот же вечер он повесился. Просто прошел на нелюдный пятачок у чердака пожарной лестницы, накинул невесть откуда взявшуюся у него веревку на идущую по потолку трубу.
От судорог асфиксии всё содержимое кишечника (был сытым) оказалось на полу.
В таком виде, когда всё было кончено, его и нашли случайные ребята, поднявшиеся покурить.

Мы, занятые "червячками", не сразу об этом узнали - успела приехать милиция и врачи, лестницу оцепили, зевак не пускали.
Труп сняли и, завернув в мешок, незаметно вынесли.

Криминального следа не обнаружили. Подтвердили суицид. После отправили груз родителям, в Астрахань.
Мертвого Янова мы не видели - и вот, впервые оказались на его могиле.

С фотографии смотрел юноша, такой, каким мы его помнили - лицо худое, узкое, чуть нескладное, асимметричные глаза. Усы, бородка, непослушные пряди на висках.
Была у фотографии странная особенность - с любой точки на нее посмотри, кажется что Янов глядит прямо на тебя, глаза в глаза. А если пройдешь, из стороны в сторону - переведет взгляд.

Мысль о том, что Янов мертв так и не вместилась за год в наше сознание. Весь год казалось, что это идиотский сон, розыгрыш, и вот сейчас он бытово зайдет к нам в комнату, как обычно, поздоровается, и мы, как ни в чем ни бывало, поприветствуем его в ответ - "О, здорово! Где пропадал?".

Но Янов не заходил. Не попадался в коридорах и на парах. Не звонил. Не корпел в читалке перед приближающейся сессией.
На его койку вселился Шамиль - русский, голубоглазый парень, родители которого, тем не менее, прожили всю жизнь на Кавказе, и при выборе имени для сына руководствовались какими-то своими соображениями.
Шамиль был дружелюбным, приятным малым - но почему-то такой дружбы как со сложным, шероховатым, мечтательным Яновым у нас с ним не сложилось. Дальше приятельства дело не ушло.
Шамиль снял висевшие у койки на стенке плакаты, и о Янове в общаге напоминала только оставленная им в столовой кастрюля - да и та потом прохудилась и пропала.

Зачем? Почему?
Конечно, эти два вопроса не давали нам покоя.
Это оттого, что мы ему в "червячков" сыграть отказали? Ну глупо же.
У него были какие-то неприятности, о которых он не говорил? Но в его поведении не было чего-то иного от обычного.
Да, он иногда бывал в хмуром настроении, но не более.
Учился хорошо. Денег присылаемых из дома хватало. Иногда подрабатывал.
На аппетит не жаловался. На бессонницу тоже - храпел по ночам как дьявол, знай только вставай с койки да толкай его в бок.
Девушки у него не было, но его и интересовали, складывалось впечатление, больше компьютеры - с которыми он и проводил вдоволь времени.

На суицид у него не было никаких серьезных поводов. Но, тем не менее, тем октябрьским вечером он все-таки прошел на ту злополучную лестницу, и все-таки набросил на шею петлю.
Кстати, а почему на лестницу? Место достаточно людное. Его могли там прервать в процессе в любой миг. То, что он таки успел - это скорее случайность.
Откуда взял веревку? Ее никто до того не видел.
Но если и хотел покончить с собой - почему на тумбочке у кровати осталась тетрадь, с недоделанным заданием? Зачем заходил стрелять макарон незадолго?
Сплошные чёртовы загадки.

Настроение у могилы было дурацким - как будто не к покойнику пришли. Янов был полноценным участником развернувшейся на его могиле пьянки - разве что не отвечал, но он и так был молчаливым.
Мы, пришедшие на могилу четверо студентов, тянулись за хлебом и сыром, разговаривали так, словно Янов был здесь, рядом, живым, ощущаемым.
Мы оставили ему наполненную стопку. И сигарету - хотя он не курил.

Когда шли обратно, меня не покидало ощущение, что что-то здесь не так. Что-то неправильно. Что-то скрыто - страшное и тревожное.
И если этого страшного и тревожного пока не видать - это не значит, что его нет. Не значит, что оно до нас не доберется. Что-то, что забрало Янова, могло забрать и нас - меня, Влада, остальных.
Я должен был как-то это упредить. Его смерть была не напрасной. Он хотел нас предостеречь - да не успел. Или не смог. Или решил, что его смерть будет красноречивее любых объяснений.

Ночевали у его родителей.
Николай Васильевич, толстенький, лысеватый, добренький подкаблучник, в очках с большими линзами, увеличивающих глаза до гротескного. Наталья Викторовна, красящая седину брюнетка - на фасад благовоспитанная, правильная, но какая-то за ней постоянно сквозила лицемерная червоточина.
Было памятное застолье. Пять минут было горько, но потом стало мерзко - начались торжественные, многоступенчатые, с придыханьем разговоры - и я вдруг отчетливо ощутил, что они не о Янове. Они о каком-то другом человеке, которого они, родители, быть может себе только придумали.
Но тот человек, которого они придумали, не был их сыном. Их сын был другим - они его - что же тогда выходит - не знали?
Ложь поддержали и мои спутники, поддакивая родителям.

Угощали жареной печенкой. Жирной, с гадким привкусом.
Я уже несколько раз сказал, что сыт, но мамаша словно не слышала - ссыпала мне со сковородки вместе со шкварками еще и еще.
Кусок хлеба застрял в горле как вата.
Потом достали водку. И вновь я не смог отказать.
Я не знаю, как мне удалось тогда не блевануть. Но я сдержался.

Мы вернулись в Москву. В общаге потянулась обычная жизнь. Только без Янова. Его вспоминали всё реже.
Хотя через два года, на годовщину, вновь приехали на могилу. Но не все.
А через три года приехал только я.

Учёба заканчивалась. Друзья обзаводились работами, семьями, первыми статусными вещами.
Когда-то можно было просто зайти к кому-то в комнату - и тут же вокруг образовывался радостный рой.
Ныне этой легкости не стало.

Я помню одну из последних пьянок - внезапно у всех были деньги, и можно было уже не исхитряться, занимая на закуску копейки до степухи - на стол всего вдоволь.
Но не было чего-то, что было раньше. Какого-то драйва, какой-то лихости.
Словно появилась в жизни новая категория, категория перспективы, категория будущего - и враз что-то ампутировала. Что-то странное, неосязаемое, незаметное, но очень-очень важное. Что-то, что никогда не вернется. Что-то, что можно похоронить - но уже не родить вновь.

Разлили водку - я выпил. Я почти научился делать это без содрогания.
Разлили еще - между первой и второй - выпил снова.
Мимо шел гомон, кто-то кому-то хвалился телефоном. Кто-то обсуждал компьютерное железо.
Разлили третий раз - и вдруг я ощутил, что не обязан пить эту смердящую гадость. Я могу отказаться. И отказался.
Разливающий - я его, оказывается, видел первый раз, неприятный такой парниша, белобрысый, с горящими ушами и болезненно красными щеками, вдруг начал палить какую-то агрессивную браваду.
Я не различал слов. Что-то долетало отрывочно - "не пацан", "корешей не уважаешь"...
Я поднялся, взял стопку, посмотрел на белобрысого.
Тугая подушка многолетнего гнева распёрла меня изнутри. Слух пропал. Речь тоже. Начало темнеть в глазах - пропадало зрение.
У меня был только один путь вовне из страшного кокона.

Я видел только как чья-то рука бьёт враз съежившегося парнишу в лицо. Бьет неправдоподобно как-то, медленно, убого, как во сне. Как в старом, немом фильме.
Тот падает. Нелепо, некрасиво, подрыгивая руками и ногами, как клоун на представлении.
Всё еще оглохнувший, я выбираюсь из-за стола, опрокидывая водку. Она течет слезой между салатов по клеёнке.

Всё еще оглохнувший, я прохожу по коридорам. Всё еще оглохнувший, выхожу в декабрьский холодный вечер.
Никого нет. Медленно падает снег. Я иду по дорожке, освещенной желтыми фонарями, по обе стороны от которой заботливые дворники возвели при расчистке снежные баррикады.

Я иду, и дорожка вдруг начинает плыть в моих глазах, желтые фонари размываться и подрагивать.
А из груди лезут какие-то противные, клокочущие звуки - словно я птица, с пересохшим горлом. Словно в глотке у меня застрял горький ком, и я не могу его выхаркать.
Я провожу кулаком по лицу, чтобы смахнуть текущую по щекам воду.
Вдруг замечаю, что вся тыльная сторона кисти, все костяшки, все расплывается в неверном декабрьском свете красным. Неправдоподобно таким красным, почти алым - как бутафорская кровь в индийских боевиках.
И только в этот момент я вдруг догадываюсь, чья была рука, свалившая белобрысого разливающего.

Я стою на дорожке, точно зная, что замерзаю - но не чувствуя холода.
Смотрю на окна соседней общаги, до которой успел добрести, вижу желтый свет, дешевые люстры, с кругами света по желтым потолкам, углы книжных полок.
У кого-то на подоконнике алоэ. У кого-то гирлянда.

И вдруг я отчетливо ощущаю, что именно убило Янова. Отчего он ушел тогда на лестницу. И что на самом деле произошло.
И понимаю, что никто тогда не смог бы его спасти. И никому он не смог бы объяснить, что именно зовёт его туда, в желтый круг, в небытие, в заросли. Что именно забирает его душу.
Точно так же, как бессилен объяснить сейчас это я.

Желтый свет в одном из окон становится символом всего самого страшного, самого жуткого, самого хтонического и ужасного. Первородным злом, которое не победить.
Не победить, да. Но хотя бы отсрочить.
Под руку мне попадается кем-то оставленная на бордюре бутылка. Размахнув руку как плеть, я швыряю ее в окно.
Стекло на третьем, кажется, этаже лопается с сухим хлопком, и перезвоном осыпается по подоконникам.

Испуганный вскрик. В разбитом окне появляется чья-то взъерошенная голова: - "Ты ебанутый, что-ли?!".
Кажется ко мне возвращается чувствительность. Я слышу. Я вновь вижу - только щеки чуть стягивает от размазанной крови.
И, кажется, дрожу всем телом от холода.
Еще ноют окровавленные костяшки на правой руке - я прижимаю к ним ком снега и ковыляю куда-то прочь.

После меня тошнило.
Сперва я вырвал всё содержимое желудка, а потом блевать стало нечем. Шла желчь, а диафрагма всё не успокаивалась, и сжималась, и сжималась как пружина.

Когда я, спустя много времени, вновь попал в Астрахань, пошел на Старое кладбище - и могилы Янова не нашел.
Городское кладбище сильно поросло тростником, в два-три человеческих роста.
Безлесное, однообразное пространство могил, уходящее за горизонт, пересекаемое газовыми трубами.

Тростник забрал могилы, дорожки, оставленный мусор.
Несколько раз мне казалось, что я нахожу прежние ориентиры - и каждый раз ошибался.
Янов, чей секрет стал мне теперь известен, противился нашей встрече.

Я присел на лавочку в ограде первой попавшейся могилы.
Парамошкин Геннадий Семенович. С фотографии глядело ничем не примечательное лицо. Щетка усов. Сонные глаза.
Здесь много лет никто не бывал.

Со всех сторон ограду огораживал тростник, растущий в этих низинных приволжских плавнях везде - и являющийся истинным хозяином этих мест - к которому, рано или поздно, уходит всё.
Я сидел, слившись со скамьей. Сидел, перестав быть. Сидел, отдав себя на волю шелеста тростника, слушая его шуршащий голос.

Геннадий Семенович Парамошкин стал мне самым близким человеком в этот миг. Я с трудом вспоминал, что на свете когда-то существовал какой-то там Серега Янов, приведший меня сюда.
Или, подожди, какой Серега - он же не Серега! А кто тогда? Игорь? Нет. Виктор? Нет.
А кто же тогда?
Я так и не вспомнил.

Через какое-то время я встал, чтобы уйти - и разделился надвое. Одна часть меня осталась сидеть на скамье. Другая смотрела на нее сверху.

Вся наша жизнь - череда смертей. Каждый день умирает всё, чего мы коснулись. Каждый день умирает мир. Каждый день умираю я.
Я умираю, и становлюсь землей, водой, воздухом.
Я осыпаюсь прахом - и мой прах вместе с водой втягивает тростник.
Оттого он так и разошелся на кладбище, ему здесь есть чем пировать.

Я встал, и пошел сквозь тростник обратно, по Старому кладбищу.
Трубы электростанции на горизонте планомерно выплевывали клубы дыма. Дым плыл некоторое время по синеве неба, после исчезал. Навсегда.
Я шел, а часть меня так и осталась сидеть на той лавочке. И сидит там до сих пор - только к ней не пробраться, тростник сожрал дорогу.

Я выбрался до цивильной части кладбища, прошел через ворота.
Через несколько минут я уже ехал в надрывно стонущей маршрутке.
- "Передайте за проезд, пожалуйста" - протянула симпатичная, стройная казашка мне ладонь с мелочью.
Я передал, и встряхнул головой, сбрасывая наваждения.

Тростник шелестел с обеих сторон пыльной дороги.
Tags: memento mori, Брошенный с Луны, Дети Змеи, Подводная лодка в степях Украины, Проба пера, Сон разума рождающий чудовищ
Subscribe
promo haydamak november 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments