?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Он давно умер, но я продолжаю быть на него зол.
Да что зол – я его порой ненавижу.
Прекрасно понимаю, что он ничем не заслужил моей ненависти – но ненавижу всё-равно.


Наслышан был сперва заочно – через Дрюшу, моего троюродного брата – и на тот подростковый момент – лучшего друга. Малышев был его одноклассником – Дрюша рассказывал про его забавные чудачества, абсурдный юмор, потешные, чуть заторможенные манеры.
Мы, три ровесника, на тот момент заканчивали школы, готовились поступать.
Я с трепетом ждал, что Дрюша переедет в Москву – он хотел идти на юридический, даже завел себе пижонский малиновый пиджак.
Я очень любил Дрюшу, он был больше чем друг и брат; всем хорош – и развит, и силён, и начитан – что не всегда вязалось с его несколько грузным обликом и кудрявой головой.
Я ждал, что мы наконец-то окажемся живущими в одном городе – но мы не оказались.
Дрюша отчего-то остался в Сарове. А вот Малышев переехал в Москву – и поступил. В МГУ на физфак. При тогдашнем конкурсе в 20 человек на место – он всегда носил в себе какую-то недюжинную гениальность, которой не придавал особенного значения.

Переехал, поступил, обжился в общаге – и связался со мной – также будучи от Дрюши наслышанным. Друзьями он тогда в новом городе еще обзавестись не успел.
Возможно тогда, при нашей первой встрече, я и обиделся первый раз. Затаил на него злость.
За то, что он был не Дрюшей. За то, что я ждал не его.
Конечно же – он совсем в этом не виноват – но я же не могу приказать своему ревнивому сердцу, так ведь?
Я чувствовал себя преданным – а этот с причудами, сутулый, тягучим слогом и квакающим хохотом малый совершенно не мог быть заменой и утешением отсутствия человека, которого я горячо братски любил – и который, как мне казалось, единственный меня во всём большом мире понимал.

Я звал его Лолбис. Эта забавная аббревиатура образовалась также благодаря Дрюше – в разговорах, цитируя меня в моих крылатых выражениях, Дрюша употреблял церемонный оборот – «как говорит мой легендарный брательник из Москвы…». А после, чтобы немного его сократить, «легендарный брательник из Москвы» превратился в сокращение – лбим. «Как говорит лбим…».
А Малышев тогда стал Лолбисом – «легендарный одноклассник легендарного брательника из Сарова».

Лолбис полюбил меня и привязался ко мне.
А мне просто было скучно. Но общаться продолжал – в конце концов, совершенно ведь не было ничего такого, отчего этого безобидного в целом доходягу следовало бы отвергнуть.
А может быть всё оттого, что я как раз низвергался в алкогольный Мальстрём, был не очень-то разборчив, с кем мне рядом жить, с кем умирать.

А еще мы стали видеться меньше с Дрюшей – до того встречались каждое лето на хуторе, у наших бабушек-сестёр, и в Москву он ко мне приезжал; я к нему в Саров, он же Арзамас-16, приехать, ясное дело, не мог – город закрытый, ядерный центр, колючая проволока, спецпропуска, все дела.
А сейчас завертела новая жизнь – а когда я встретил Дрюшу в следующий раз, после долгого перерыва, то сердце моё разбилось – он стал другим.
Дрюша провалился в сети к женщине – а если впечатлительный, начитанный юноша попадает к женщине в омут – разве ж вспомнит он о друге горемычном?

В Дрюше появилось что-то пугающее, бесовское – излишне много смеха, бахвальства, наглости, алкоголя – к которому прежде он был равнодушен.
А еще, внезапно, пугающая нечистоплотность – как в буквальном, так и образном смысле – мог рубашку одну сутками не менять. Мог денег занять – и не отдать. А на просьбу вернуть долг – пошлые шутки в ответ.
Из Дрюши пропала мальчишеская мягкость. И вдруг поселился фанатизм и безжалостие к тонкому.
Увлекся толкиенизмом – и вскоре я в ужасе смотрел на его руки, покрытые пунцовыми рубцами – сражались на самодельном холодном оружии, а Дрюша словно боли не чувствовал – ни своей, ни чужой. Мог рубить наотмашь, не глядя, всему миру в отмщение.

И я от Дрюши отошел.
Просто в какой-то момент не занял ему денег вновь. И соврал, что меня в Москве не будет, когда он ехал проездом.

И больше я его не увидел.
Только потом узнавал, что Дрюша угнал у отца машину. Украл у знакомых семьи деньги – историю удалось замять, но осадок остался.
И наконец – пытался перерезать горло матери. Безуспешно – в финальный момент рука таки дрогнула.
На антресолях потом нашли топор, которого до того там не было – готовил для спящего, крупного отца.

Самое горестное – я понимаю, отчего он так. У них там с родителями не всё было гладко.
Родители – святое, но всё равно, нельзя к одному сыну относиться как во всём задолжавшему, а к другому как к любимчику, которому всё прощается (у Дрюши есть брат) – тем более, когда у них разница всего два года, и оба здоровые лбы, кто из них старше – навскидку не понять.

Но понимание – не оправдание. Встретиться с Дрюшей вновь было страшно.
Да и незачем. Мой любимый друг и брат умер. В его теле остался кто-то другой, пугающий и опасный. И – не очень интересный.

Остался только Лолбис . Как постоянное напоминание о потерянном друге, которого никем не заменить.
У меня до сих пор в сердце дыра. Часто в ней свистит ветер. И сердце болит – знаете, как иногда от холодного ноют зубы с кариесом.
И часто, рядом с Лолбисом, во время участившихся пьянок, во мне безмолвно звенела и кричала пронзительно душа. «Я нахожусь не на своём месте». «Я нахожусь не в своём времени». «Я нахожусь не с теми людьми, кого действительно люблю».
И Лолбиса, и его новых общажных, студенческих друзей, я ненавидел от того еще больше – хотя, конечно же, они ни в чем не виноваты.

Для общажных друзей Лолбис стал Бурзумом – потому что купил себе футболку с логотипом, стал с ней ассоциироваться; связавшись со мной, плотно сидевшем на металле, с его столь созвучной мне обреченностью, Лолбис увлекся также – но меня коробило на это смотреть.
Металл был созвучен всему моему существу и естеству – а он обезьянничал. Только потому темой увлекался, что ею увлекался я, объект его дружеской привязанности, что с годами лишь крепла.
Хотя – ну какое право я имею судить, серьезно это он или не серьезно? С чего я почитаю себя эксклюзивным? С чего вообразил себя апостолом Петром, хранителем ключей?

Ну и вот – Лолбис для всех стал Бурзумием, оставаясь Лолбисом лишь для меня, и некоторых посвященных.
И в этой смене сущностей тоже произошло некоторая деформация личности – не столь радикальная, как у Дрюши, но заметная – Малышев стал клоуном.

Сперва это было забавно – он нарабатывал себе имидж эпатажника, некоторое время смотрелось вполне органично, учитывая его, надо признать, весьма недурной, абстрактно-абсурдный юмор.
Но со временем маска эпатажника приросла – похоронив под собой человека, с которым я все-таки успел познакомиться. И который прежний нравился мне больше – несмотря на то, что в массах новый персонаж был однозначно популярнее.

Шут – важнейший человек в государстве. Он вхож к королю. Только шуту дозволено безнаказанно говорить те вещи, за которые другим рубят головы.
Шут мал, смешон и слаб – но у него есть волшебная сила в знаковый момент менять мир.
И Малышев мог стать шутом – но стал клоуном.
Мог шутить, чтобы его слово слышали – но предпочел клоунаду, скоморошничество – в угаре на пустую потеху.

Ох, сколько досады у меня! Кем же он мог стать – и кем в результате стал.
Сколько было ему дано – а он променял всё на шутки-прибаутки.

Человек стал заложником амплуа – и перестал позволять себе проявляться как-либо в разрез с образом.
Он играл миниатюру «хранитель морали и нравственности» - но вскоре так увлекся, что действительно перестал отвечать на нежные женские поползновения – которых, кстати, было вполне достаточно. На каждый пирожок найдется свой едок, уж воистину.
Он получил славу героя пьянок, безбашенного автостопщика, неутомимого приколиста – и продолжал играть эти роли даже тогда, когда ему намекали – Саша, не надо. Не надо героя пьянок. Не надо неутомимого приколиста. Останься человеком – слишком много театра.
Но он не смог. Театр захватил его излишне.

Да, я знаю. Всё, что мы делаем – мы делаем лишь для того, чтобы нас любили. На нас обращали внимание. Чем бы мы еще это ни объясняли. Что бы ни воображали.
Так просто и так примитивно – но с чего мы взяли, что человек – это звучит гордо? Горький сказал? Ну мало ли кто там еще что сказал…
Бурзумий-Лолбис-Малышев-Александр Александрович – Летчик Конной Авиации, Письмо Коню, Веселый Петрушка, преподобный отец Онаний Сношалов – у него много было творческих псевдонимов – этот человек хотел любви и внимания. Как и вы. Как и, прости господи, я.
Он хотел всего этого – но от излишней тревоги запутался. Слишком заигрался в ворохе импровизированных ролей – но это если что и доказывает, так только гениальность артиста.
А артистом он был бесподобным.
Настолько бесподобным, что когда выходил на музыкальную сцену, то никто не замечал, что у него нет музыкального слуха (что, однако, не мешало ему выдавать невероятное на губной гармошке и варгане). Когда стихи читал – переигрывал с мимикой и жестикуляцией – но это становилось лишь его особой, узнаваемой фишкой – народу заходило, особенно под хмельком и огоньком.
Даже то, что не красавец – долговязый, горбатый, с клочной жидкой бородой и паклей неряшливых волос – даже это никого не отвращало.

Конечно, будет неправдой сказать, что он меня лишь раздражал – хорошего было гораздо боле.
Навсегда, со светлой благодарностью я запомню тысячи прекрасных эпизодов – связанных с путешествиями на его старенькой, нам ровеснице Жигулях-«копейке». С абсурдными веселыми концептами.
Навсегда я буду ему очень обязан – он подарил мне разбитную студенческую юность – которой не было у меня самого, но к которой я неплохо сумел присоседиться за время целых недель и месяцев, проведенных в его общаге – куда тогда, ввиду отсутствия психоза насчет террористов, легко было попадать по моему фальшивому студенческому.

Какие-то такие моменты, вроде ни о чём – а вспоминаю и улыбаюсь.
Как мы с ним купаться в лес на реку Баньку ходили – искупались, идти в мокрых трусах не хочется, я трусы снял, надел штаны на голую задницу, трусы сунул в карман. Лолбис изрёк: - «Никто не скажет теперь, что ты без трусов – ты с трусами».
Или машина у него забарахлила где-то в Зарайском районе – а темно уже, Лолбис скомандовал прямо в машине ночевать, чтобы с утра разобраться.
Кстати – вы в курсе, что «копейка» - самая удобная машина для ночлега? Потому что там кресла раскладываются полностью, ввиду того, что спинка короткая – и получается, с участием заднего сидения, один ровный, удобный лежак.
Бурзумий храпел, правда, оттого я выполз из машины, постелил брезент прямо под ней, да заснул – под машиной, на обочине, глядя в глушитель – а редко-редко по дороге лишь проезжал кто-то.
Лолбис проснулся – меня нет. Начал меня звать – я мистическим образом отзываюсь откуда-то из под земли – ну сущие русские сказки, бесплотный сват Наум.
Или как мы с ним словарь придумывали – он называет три буквы, две согласных, например, и гласную – и я две согласные и гласную. Перемешиваем – получается какое-то идиотское слово – мы придумываем – что бы это могло быть.
Сколько смеха было над всеми этими буфшыщами, мокучами и хыкгюнами, и их трактовками – «улыбающийся Боярский, сидящий на шпагате на двух стульях, делающий себе харакири», «очень толстый матрос», «срущий богатырь»…

Абсурдная, смешная эпоха. Которая закрылась с его уходом.

Последние года мы с ним общались мало. Потому что алкоголь начал брать своё. И три пачки сигарет в день тоже.
Бурзумий из гения сперва превратился в гения-алкоголика, потом алкоголика-гения, а потом гений на фоне алкоголика начал стремительно меркнуть.
Творческие пьянки всё больше оборачивались пьянками без творчества. А дружеские встречи – в натужные подначивания собутыльников, отказывающихся признавать действительность.

Когда алкоголиком был я – а рядом был заряд бредовых, но живительных идей – мне было куда смотреть. Когда источник живительный зачах – наша дружба меня, и без того тонущего, сильнее начала тянуть на дно.

Бурзумий закончил физфак МГУ с красным дипломом и магистратуру – и уехал к себе в Саров работать таксистом.
Я, не чуждый подростковому оппортунизму, жить назло ожиданиям окружающих, поддерживал его в этом решении на словах – и презирал за глаза. За предательство его гениальности.
Его одногруппники разъезжались в Штаты, Голландию, Финляндию – а он возил на своей «копейке» людей в маленьком городке, и, накопив немного деньжат, приезжал в Москву бухать.

Сперва я его пускал к себе. По старой привычке. Потом перестал.
Повод нашелся уважительный – здоровье не вечное, тело без отказа служить не станет – его безжалостный образ жизни начал давать о себе знать.
Он мог суток трое кряду не спать – а потом вдруг вырубиться в самый неожиданный момент – на полуслове, выйдя в другую комнату во время шумного балагана, положив под голову пустую бутылку в качестве подушки, или и вовсе себя этим не утруждая.
Когда он первый раз заснул, сидя за столом, с горящей сигаретой в руках, которая потом выпала из его пальцев, прожгла линолеум на полу – по счастью не устроив пожар – я сделал ему строгое внушение.
Даже когда эта история повторилась – и тогда я ограничился строжайшим выговором, и угрозой не пускать его больше в дом, ни при каких обстоятельствах.
Но когда история повторилась третий раз – я, злой как Сатана, исполнил угрозу и его выгнал. На вечер грядущий, на зимний мороз. Вопреки всем святым законам таёжного гостеприимства.
Друзья-свидетели робко взывали к моей жалости – понимая, что я прав – но все годы глухого раздражения к Бурзумию взяли верх.

Взорвался гнев. Ныла печень. Желтели глаза.
За все годы, в которые он зарывал свои таланты. За все годы, в которых он оказался не тем человеком, по которому я тосковал.
А еще… А еще за то, что все эти годы он был мне зеркалом. Зарывал свою гениальность – и напоминал мне, что я поступаю со своей точно так же.
Он был не тем человеком, которого я бы смог безусловно любить – но я и себя не любил.
Ах, Бурзумий, безжалостное отражение. Портрет в озерной воде.
Можно любить кого-то иль не любить – но гневаться и ненавидеть можно лишь того, кто в базисе своем, основе, сердце, божьем замысле – похож.
Все эти долгие годы я ненавидел его за то, что он – это я.
И он не виноват в моей ненависти. Но что я могу поделать?

Разлом больше не склеивался.
С Бурзумием мы пересекались порой на общих сборищах – он сохранил, на фоне многих потерь, свою искреннюю привязанность ко мне. И вел себя так, словно ничего не произошло – возможно он действительно на меня не сердился.
Я вообще его, кстати вспомнить, никогда не видел злым, взбешенным, гневающимся, в ярости. Такой, настоящий добрый, былинный русский алкоголик.

Вести о нем приходили отрывочные – и все разочаровывающие (да, я почему-то всё ещё на что-то надеялся).
Переехал в Москву, устроился в какую-то контору программистом, живет у кореша нахаляву – но наскучило, и он бросил.
Загорелся какой-то безумной идеей, переводить всё на газ, разрабатывал какой-то безумный концепт – что-то про сотрудничество с Ираном (почему-то), кричал, что это перевернет мир – естественно, это ничем не закончилось.
Потом стало еще тревожнее – выяснилось, что назанимал денег, отдавать не торопится – такого с ним не бывало. Случалось – занимал, но отдавал всегда прилежно, а тут…
Потом совсем плохо – поссорился с родителями. С отцом в хлам. На одной из встреч гордо объявил, что собирается поменять отчество – обещал похвастаться новым паспортом, где будет не Александр Александрович, а Александр Мудакович.
Это пугало, потому что с отцом у него всегда до того были очень хорошие отношения. А тут – вот пожалуй единственный случай, когда размазня-Лолбис практически шипел от гнева как змея, крыл отца и за политический коллаборационизм, и за тупость, и за предательство – и всё в гипертрофированной форме.
И вообще – был то взвинчен и возбужден, сыпал утопическими планами по захвату мира, то вдруг по щелчку пальцев валился в депрессивное, вялое состояние, и оплакивал свою никчемную жизнь.
Что-то мне это напомнило – я полез почитать, чтобы проверить догадку – ну да, умные медицинские справочники описывали в мельчайших подробностях всё, что и как с ним происходило, как маниакально-депрессивный психоз.

- Ну что, братцы, что делать будем? Старичка надо лечить, вы же это все понимаете, правда? – уличив момент наедине, совещались мы, его хмурые друзья.
Но как? Он всегда был чудаковат, но не привлекался, на учете не стоял. Как на него повлиять? Родители не авторитет. Друзьям не хватает убедительности также. Сестра, которую он очень любил, которая могла повлиять, сама в этот момент выкарабкивалась из затруднительного положения в другом городе, с маленькой дочкой, разводясь с мужем.

Мы оставили ситуацию на самотек.
Можно много что сказать в оправдание, но я не буду. Мы поступили малодушно. Я – так точно.

…Мы гуляли с матерью по солнечной Москве, кончался август, было еще тепло – но уже не одуряюще жарко.
Хорошо запомнил, потому что не так уж много выдается случаев нам с мамой просто погулять – а это было именно что так.
Шли по Палихе, мимо детской площадки, где нечто стоит – не то медведь, не то кот, не то пчела.
Зазвонил телефон. На трубке Архангел.
- Наш старичок похоже что всё…
- Совсем всё?
- Совсем…
Голова была пустая-пустая. Аж гулкая.
- Малышев умер, - ответил я на вопросительный взгляд матери. Та некоторое время не могла вместить эту мысль. В меня она тоже не вмещалась.
- Совсем?
- Совсем.

Что точно произошло – никто не знает.
Скорее всего, на фоне его обычных многодневных деприваций сна, истощенного состояния, сработал механизм отключаться в сон в произвольный момент.
А может кто-то просто случайно толкнул, а он в своем чумном состоянии не среагировал – на станции метро Шоссе Энтузиастов упал между вагонами стоящего поезда, ударился головой о межвагонную сцепку.
Среагировали быстро, поезд задержали. Извлекли Летчика Конной Авиации на перрон.
В шоковом состоянии, ни слова ни говоря, он полез в карман, вытащил оттуда паспорт, протянул ближайшему человеку – после сознание его оставило, в больницу доехал в состоянии комы – и больше из нее не вышел.

Что происходило в больнице – не ясно также.
У него при себе была записная книжка, с номерами родителей и друзей. Телефон – без блокировки. Кошелек полный денег – занял накануне. И паспорт.
Он ехал домой в Саров, и его собирались встречать – но автобус пришел без него.
Но никто в больнице ни с кем не пытался связаться. Телефон, на который звонили обеспокоенные, просто никто не брал – пока тот не разрядился.
Его записали безымянным телом – несмотря на то, что документы с собой были.
И всё это еще можно было б объяснить нечистоплотными намерениями – но денег из кошелька тоже никто не взял.

Что происходило в его коматозном аду те долгих восемь суток, пока тело наконец не сдалось, ощутив, что его никто не ищет – неизвестно. Какие предсмертные сны он видел? Страдал ли?

После его смерти, когда тело отправили в морг и собирались хоронить в безымянной братской могиле для неучтенных, какая-то из рядовых работниц все-таки исключительно по своей инициативе позвонила кому-то из его записной книжки – и он нашелся.
Я не люблю похороны и прощания – но отказаться присутствовать не мог.
Часто я рядом с Бурзумием ощущал, что я не на своем месте. Но в этот раз было точно наоборот – это то, где я в данный момент должен был быть. И нигде более.

Было немного прощальных речей – но они были непошлыми. Человечными. Без казенного пафоса.
Родители настояли на том, чтобы в гроб нельзя было заглянуть – дабы он остался в памяти друзей живым.
Нашли в себе даже горькую иронию пошутить – что он сейчас, с остриженной головой, внезапно стал очень похож на Владимира Ильича Ленина – и он, при жизни будучи тем ещё лениноманом, если бы мог это видеть, наверное бы посмеялся.

Согласно неоднократно высказываемому устно пожеланию покойного о кремации (мне самонадеянно кажется, это тоже я на него повлиял), как единственно возможном способе захоронения, последним пунктом наших проводов стал крематорий в Новокосино.
Провожать приехало человек пятьдесят – которые в иных обстоятельствах никогда бы не собрались в подобной полноте вместе.
Я смотрю на номера похоронного ПАЗика на парковке – нарочно не придумаешь – 666 МРУ.
Первым делом ищу глазами – так, где тут Бурзумий, прикол ему показать, в его духе – и только потом соображаю, что хоть Бурзумий и тут, рядом, но я ему уже ничего не покажу.

Потом был цех. Гроб поставили на полозья, набросав сверху цветы.
Были те, кто плакали. Были те, кто застыл. Были те, кто остался, как я, в вялом раздражении.

Из-за того, что не увидел его мёртвым, я никак не мог соединиться с ощущением и осознанием, что он действительно встретился со смертью. И, забегаю вперёд – у меня и до сих пор этого ощущения не появилось.
Хотелось поставить точку, закрыть крышку, перевернуть страницу – но точка не ставилась, крышка не закрывалась и страница не переворачивалась.
Раскрылось жерло, гроб укатился под уклон, створки за ним захлопнулись.
Вскоре небо Москвы либо немного обогатилось дымом.

Омерзительное, раздражающее как комар, тягостное ощущение незаконченного дела повисло с того дня. Словно что-то я должен был сделать – но не сделал. Словно что-то надо было решить – но я не решил.
Как будто судьба дала мне урок, ценою жизни гениального человека – а я ничего с этого урока не усвоил.
Зачем-то мне этот человек судьбою был даден – но зачем?
Или нет никакой судьбы? И как кошки просто родятся, так и былинные русские алкоголики – рождаются, живут, коптят после дымом из трубы небо? Низачем, никуда и ниоткуда.

Лолбис стал, как и его легендарный одноклассник Дрюша, повисшим в безвременье.
К ним обоим я иногда обращаюсь, как к виртуальному собеседнику.
Оба они живы в моем сознании. Или оба мертвы – что в данном случае одно и то же.

Мертвы – но не похоронены.
Ах, эта Великая Русская Некрофилия, охи по части могил, поминки, проводы, оградки, кладбища, катафалки, похоронные марши. Веночки, склепики, яички на столике.
Иногда и мне хочется прильнуть к этой киношной, книжной сентиментальности – и отболеть, отплакать, отстрадать – а потом, выйдя из кладбищенской прохлады, да раззудись рука, растянись гармонь – плясать и работать, трудиться и жениться.
Да поминать ушедших друзей – но поминать с помпой, с оркестром, с потрясыванием кулаков в воздухе. Кричать на снисходительно улыбающиеся младые поколения: - «Да, были люди в наши время! Богатыри – не вы!».

Но Бурзумий умер – позорно, некрасиво, на угасших углях. И ни помпы, ни оркестра.
Ни прощания толком. Ни добрых слов в напутствие – хотя он их, конечно же, заслужил.
Даже не потому, что уникум был – а просто потому, что человек. Хороший ведь человек, на самом деле, что самое-то интересное и любопытное. Получше чем я, это точно.

От него много осталось – стихов, концептов, записей, идей.
Хотели после его гибели собрать поминальный фестиваль, где вспомнить всё его наследие – а немало наберется, если так по сусекам поискать и поспрашивать.
Но на сорок дней не собрали. Думали собрать через год – и не собрали также.
Поговорили лишь: - «Надо собрать», - «Надо, да…».
На том и разошлись.

Однажды мне приснился сон, будто встретил я Бурзумия на том свете – а он точно такой же, как при жизни. Разве что грустный какой-то, замерзший.
Но мне обрадовался. Он всегда мне рад был.
Я сперва осторожно осведомился – знает ли он вообще, где оказался? Знает.
- Как ты тут? – я его спросил.
Он отвечает, что в общем-то неплохо. Но потом помолчал, и робко, совсем не так, как во времена своей прижизненной клоунады: - Только холодно здесь…
И что-то кольнуло в этот момент во мне.

С тех пор я его нигде не встречал – ни во сне, ни в жизни. А то, что он может мне просто на улице встретиться – допускаю.
В конце концов – я ж его мертвым не видел. Доказательств у меня нет.

Злюсь до сих пор, да. За то, что не удалось попрощаться. За то, что не удалось сказать что-то главное – правда я и до сих пор не знаю, что такого главного я ему хотел сказать.
Злюсь за то, что я тебя не разгадал. За то, что несколько раз, когда я тебе от сердца что-то пытался сказать, и было мне очень одиноко и холодно – как тебе сейчас – ты не услышал меня. И в шутку перевел. Посмеялся.
За всё, что вышло рвано, как рана, нелепо, как твоя смерть – за всё это злюсь.
За всё то, что не получилось у нас - злюсь.
Хотя ты, конечно же, в этом не виноват.

Ты же зеркало мне, я помню.
Может быть, ты только за этим и приходил. Откуда мне знать?
promo haydamak november 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
baskavacan
Jun. 24th, 2019 08:08 pm (UTC)
У вас получается внятно описать многое, что происходит не только с вами, видимо.
c_o_r_w_i_n
Jun. 24th, 2019 08:32 pm (UTC)
Но никто в больнице ни с кем не пытался связаться. Телефон, на который звонили обеспокоенные, просто никто не брал – пока тот не разрядился.
Его записали безымянным телом – несмотря на то, что документы с собой были.

вот мудачество(((
glebo_lj
Jun. 25th, 2019 12:23 am (UTC)
Немного напомнило раннюю повесть Битова о друге-вулканологе, если бы не трагический конец.
tanidzaki
Jul. 2nd, 2019 03:55 pm (UTC)
Люблю такие твои воспоминания - размышления…
То ли из за того за душу берет, что память бередит, то ли от радости, что я практически не сохранил контактов с людьми тех времён и избавлен от наблюдения за переменами, то ли наоборот от зависти, что я утратил какую то часть жизни, а ты сохранил, пусть даже от этого может быть плохо и больно…
( 4 comments — Leave a comment )

Latest Month

November 2019
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel