?

Log in

No account? Create an account
promo haydamak ноябрь 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…
Что делать с престарелыми родителями, впадающими в маразм (не с мед. т.з., а как прокачать терпение и не сойти с ума будучи прикованными фактически к ним на неопр.срок).
Сиделки не приемлются категорически, в то же время, юридических оснований для недееспособности нет, но оставлять дольше чем на 3-4 дня чревато.

Если человек по жизни был мизантроп, пустить постороннего в дом в старости, с фобиями, что все хотят что-то украсть, совершенно нереально.

Чревато - дом превращается в свинарник, ибо ничего не выбрасывается, а складируется, купленные продукты пропадают, и т.п. - собственно практически весь быт не под силу.

Мотивация - единственный ребенок, ущемляли себя во всем для него.

Чего хочу - свободы, физической, материальной и в 1 очередь моральной, ибо слушать нонстопом о болячках и прочих тяготах жизни просто невмоготу.
Причем, тяготы по большей части из серии "раньше трава была зеленее".


Я не знаю многих подробностей и вводных, не буду давать готовых рецептов, но предлагаю посмотреть на ситуацию со стороны.

Если звезды зажигают - значит это кому-нибудь нужно. Всё, что люди делают - они делают для чего-то. В любых отношениях участвуют две стороны.
Изменить своих родителей вы не можете - они взрослые, состоявшиеся люди. Но вы можете изменить себя, свое отношение и свои действия.
Родители каким-то образом манипулируют, чтобы добиться каких-то своих целей, принудить вас к какому-то им привычному поведению - но тут любопытно не то, что они манипулируют, а то, что вы попадаетесь. Есть у вас какое-то слабое место, какой-то крючок - когда вы на него попадаетесь, вы готовы пойти на всяческие уступки, поддаться на любой шантаж, чтобы вам не давили в больное.
Пока вас на этот крючок можно ловить - свободными вы не будете.

Что за крючок - не знаю, с этим нужно разбираться индивидуально, лучше всего с психологом, но навскидку, судя по тому, что вы сказали о "единственном ребенке, ради которого родители себя всячески страшно ущемляли" (что неправда, по сути своей - но это неважно сейчас) - ваш крючок это чувство вины. (Чувство долга, если что - это разновидность чувства вины). И желание быть (казаться) для родителей (а может и для всех окружающих) "хорошей".
Пока вы поступаете так, как выгодно родителям, заслуживаете их любовь - вы относительно "хорошая". Как только вы начинаете действовать так, как велит вам ваше естественное, здоровое и благородное стремление к свободе - вас снова на этот же крючок ловят.

Если вы разберетесь, что это за крючок, как устроено ваше чувство вины, зачем именно вам нужно быть "хорошей" - вас на этот крючок уже будет не поймать. И тогда в этой ситуации откроются другие возможности для действия. Те, которые не видны сейчас.

А в той ситуации, такой, какая она есть сейчас - ничего не сделать. Терпение не прокачать, больше того, что есть, и с ума вы скорее всего сойдете.

Родители находятся в так называемом треугольнике жертвы, он же треугольник Карпмана. Они тянут ресурсы, и тянут их в бездонную бочку. "Хорошей" вы все равно не станете - это не в их интересах. Если вы и так "хорошая" - вами нельзя манипулировать. Даже если сделаете невозможное - все равно у них найдется повод для недовольства. Это замкнутый круг.

От себя могу порекомендовать сходить на обучающий курс, он ровно обо всём этом, в том числе - там будет теоретическая часть, где будут подробно разбираться все основные механизмы того, как это все работает (я рассказал совершенно на пальцах), и возможность индивидуальной работы, где вместе с инструкторами можно будет разобрать какую-то горячую ситуацию, и посмотреть на неё по иному.
Следующий курс как раз 20-22 сентября будет.

http://www.geliotrop.ru/ - на меня можно ссылаться, меня там кожна собака знает.
Willow-Hayes-Wallpapers-In-High-Quality-1WC40011956.jpg

В самом определении содержится некоторое противоречие - в порно мне особенно нравится любительский жанр - несовершенный, неловкий, неидеальный, вовне киноштампов. В котором снимаются живые люди.
А профессиональное порно мне видится скучным - однообразный набор функционала, заученные позы, ракурсы, бездушные долбилова с гротескными женскими криками и мужским рычанием.
Ну и оторванность от реалий - "все трюки выполнены профессионалами, не пытайтесь это повторить".
Про то, что в конце они не поженятся - уж и не говорю. Шутка.

Но все же есть плеяда актрис (и некоторых актеров), к которым я благоволю.
Впрочем, опять же - благоволю оттого, что именно они как раз не вписываются в однотипный набор канонов жанра - в них есть индивидуальность, что-то запоминающееся, узнаваемое, необычное, притягательное.

В абсолютном большинстве случаев набор моих любимых порноактрис, посмотреть со стороны, попадает по двум самым сильным моим фетишам - неровные зубы и естественная растительность в естественных для этого местах.
И, конечно, в актрисах я ценю их "коронки" - их личные фетиши и приоритеты в субжанрах.

Подборка ниже не является рейтингом, порядок расположения случаен - ибо невозможно как-либо привести к одному знаменателю и шкале столь индивидуальных и неповторимых барышень.

Из всех искусств на свете важнее нам киноCollapse )
P1190120.JPG

Ребзя, а поехали в колхоз!

P1190119.JPG

В колхозе скучно, скажете? Не-е, это вы просто в нормальном колхозе не бывали.

Cлава КПСС! Партия, построившая коммунизм, но не объявившая о нём народуCollapse )

Cured pork fat

– You could at least spare the kid, Vic! – Aunt Nadia cried.
– Let ‘imp see, – answered Vic. – Might come in handy in life. Right, Petrich?
The latter was addressed to my grandpa. He grumped affirmatively rolling a quirk from one angle of mouth to the other.

The boar was not fed for a day. He was looking piteously and ingratiatingly between the planks of his enclosure snorting anxiously.
I brought him stealthily a soused apple.
– You know, Vassily, – I explained to him, – you will be slaughtered tomorrow. Because… because your… fat is needed.
I stammered over the word, so unconvincing it sounded. The fat is needed, how do you like that! As if we cannot live without it.
– Do you understand?
Vassily did not. Or failed to believe.
I sighed and started to scratch him. For the last time.

The boars like to be scratched. Because they are unable to do it themselves.
You come to the fencing, reach the hand over and run the hard, plastic comb on the rough, hirsute skin with scroop and crackle.
The swine mellows. It freezes up and offers its back and sides. The white, dry bits of old skin fly in flocks.
In a while, it begins to sway and finally the heavy bulk tumbles down on one side like a great tight sack. Then you may step inside the enclosure.

Thus, you scratch this formerly savage and now miserable animal and wonder over its might combined with brutish humbleness. And consent to live in crud. Just to feed from the bucket, where granny pours leftovers of a soup, potato peelings, pomace, wastewater after rinsing a cloth used to take away crumbs from the table or washing the cutlery.

You rustle with a comb and try to understand: do you feel sorry for him or gloat over? And you are happy to be a human being. And not destined to be slaughtered for fat. And the fat from human flesh is not served at table.

It would be interesting if it were served.
Imagine Aunt Nadia, Uncle Victor, and Uncle Yuri with this foolish brush-like moustache of his, who looks like a shell game artist from a movie about bandits, paying you a visit and you treat them with sauerkraut – considered a decent dish of which you can spare any amount, though. Accompanied with onions, radish and dill all put in enameled tub.
Then you set cured fat in the center of the table. And boast: help yourselves, dear guests, have a go at it, while the fat is solid, we have cut it out of Granny Lilly, whom we slaughtered.

So, you scratch the boar and your heart covers with hoar-rime. With brittle chippings, ice particles as in a refrigerator during defrosting: the door is open; a thawing semi-transparent little piece falls with a clatter and trickles down in a pan placed below.

I had a bad night. Dreamed of a WC with dim yellow light inside, dirty riffled stairs and a place to sit in eagle-like position.
I step on one stair, but they all crumble as clay, fall off by pieces, which are flushed by water into a dark, stale, oozy mud.

I woke up forcefully. The street lamp was shining through the window. I was tormentingly struggling against big Z’s but missed an instant and got to sleep afresh.

I was then dreaming of my digs, where a bed with wire mesh base was placed in the garden. Then a sort of roof was fabricated over it and discarded clobbers thrown on the base. A pillow was also found.
A trunk with old magazines was shoved under this bed.
I sit on the bed and find it wet, because the clobbers usually taken inside the house during rain to keep them from growing damp, were left on the bed this time.
I lie on the wet stuff, fidget and feel uncomfortable.
I turn the pillow round and discover the other side all covered with worms and woodlice.
I throw it, jump with disgust and see maggots fall from under the mattress.
I run aside and wake up.

…Uncle Vic agreed to do the job for an ear. And drink a quarter-liter bottle of vodka together.
Vassily was led outside.

He grunted slightly. A huge, strong descent of wild boars of old times was looking pitifully and entreatingly with its transparent, grey blue eyes.
I’ll bet anything, it knew. Knew where it was led.
Knew and did not resist.

I remember the same story in school. We catch Gryanka and give him a fourpenny one. But he shrinks his small head into his rawboned shoulders with every blow and meekly repeats: – Don’t! Please, don’t!
But that makes you even more furious and you are ready to kill him, to get his guts ripped out and fed to the birds of prey. Just kill and not to see him anymore.
“Please, don’t…”. But we’ll do!

This is the case with Vassily: – “Please, don’t…”.
Its legs are tied and it has a stone in the mouth.
And a shining knife lies on a brick.

Three men overturn the body in an old bathtub, right in the dooryard.
And as if in a dream I see the blade in Uncle Vic’ hand and the next moment the hilt sticks out behind the ear.
The rattle of swine hoofs against the battered enamel.
The blood is incredibly scarlet – this color just does not exist! It’s like gouache at a school lesson in drawing.

Why does it not die so long? An eternity passed before it went quiet.

Everything within me was covered with frost dew. I was quiet, cold and fooled around, as befits a boy, who always spends his vacations in the country with its apples, pears, prunes and beheaded hens and ducks running in the yard, while their heads pulsate their last on a plank between two nails (I drove them in), next to the lying axe.

Then we were smoking the beast. The brazing torch was droning. The hay was clicking in the fire.
The frightful, devilish carcass was turning black. Horrible blisters were swelling up. The smell of burning hair was suffocating.
Hideous flat meat-chopper was used to scrape and charred polygon platelets were falling to disclose the wrenching, repulsive pink matter.

Blood dripped from the bathtub. It was left unattended to be washed away by rain. It just so happened that the hissing radio set forecast extensive precipitation in Krasnoarmeisky District.
However, the cats were quicker to arrive. Tender, foxy-colored kittens touchingly poked their smeared muzzles in the pool.

In the days that followed the blood turned blue. I stood and gazed being surprised at almost pearly color of the blacksoil where the pool went inside.

…In a short while, the cured fat was tasted.
– Is Vassily good to eat? – Grandpa asked winking and confirmed without waiting for reply – Delicious!
And he was right. The fat was really a success.

…Sometimes, I have a dream about our country machinery and tractor station that smelt of black oil fuel, where a motor vehicle made at the Gorky Automobile Plant and tools were kept. Secondary echo was heard in the vast shedder, which amplified voices and chatter of sparrows. It looked like our own station but something was different. Because the gates were set ajar and there were huge roasters inside with fire rampaging within.
In the meantime, in the yard, where canisters with engine oil and cases with grease lubricant are scattered, the workers have spread tarpaulin and smoke a man. Alive.
They act busily, adroitly and without taking cigarettes out of their mouths.
And a smudge of burnt flesh and bone processing plant is in the air.

But the most horrible thing is that persons being smoked do not yell. Naked, miserable, being covered with carbon crust, they clench their teeth from incredible pain and only slightly moan sometimes in an educated way not to ruin the right disposition of the guys, when the work is going fine: Don’t, Please, don’t…

Such dream is a rare thing. It was quite a while ago, when I saw it last time, but I feel uneasy: what if it comes again? But sleeping obsession passes, inner hoar comes back, and there is no fear again.
What is a dream to me?

Судьба

Судьба не предопределена.
Но судьба - это как течение, некая высокая вероятность приплыть к какому-то закономерному финалу.

Совершенно необязательно отдаваться исключительно на волю течения, можно делать попытки - результат которых точно гарантировать никто не может.
Может быть удастся прибиться к другому берегу, и оставить течение в стороне. Может не удастся справиться с течением, но получится немного скорректировать место своего прибытия.

Что единственное точно - на любой вариант приходится немалая доля случайности. Которую нельзя ни запланировать, ни посчитать.

Гул

Значит мне не показалось. Значит это озерцо действительно гудит и зовёт, стоит только прислушаться, присесть на холодную землю. Смотреть на еле-еле плещущуюся чёрную, тинную воду. И слушать. Слушать то, что звучит всегда, с самого того дня, как зачлись мы любовным таинством во тёмном чреве. И до самого того дня, когда гул станет нестерпимым, и не призовёт окончательно к себе.

Когда Маша привела меня сюда первый раз, ничего об этом месте не рассказала. Только стояла и смотрела на водную гладь, словно сдерживая сильную боль.
Что, впрочем, было ожидаемым - она мало о себе рассказывала, хотя в целом поболтать любила.
А тут - сдержанно поблагодарила, что проводил - и ушла в чащобу. Заранее меня предупредила, чтобы не следил за ней и ничего не спрашивал.

Бывает так - что-то в человеке нравится. А что-то нет.
И когда милого больше - проникаешься. Проникаешь и симпатизируешь.
Когда нет - расстаешься. Или терпишь. Как зуб мудрости, глупо растущий не туда.
А бывает, как в Маше, на половину. Тянет ровно так же, как отталкивает.

Раненая девочка легко оборачивалась хулиганкой. Нежность по щелчку пальцев менялась грубостью.
Обнимая её, повинуясь порыву, вдруг отшатывался, ошпаренный злым, глубинным предчувствием. Внутри миловидной девушки шевелилась змея.

Она отдавалась не отдаваясь. Откровенничала без откровенности.
Сердце скрывала скорбь. Белую кожу контрастно синие пятна тату. Светлое белье - мрачное нутро.
Рыжая ведьмачья грива - веснушчатые плечи, в которые из-под футболки врезались лямки. Она умела возбуждающе небрежно передергивать попеременно ключицами, поправляя их.

Я любил в ней её обреченность. Чёрный свет, иноземную музыку. Они меня завораживали. Как будто за кулису заглянуть. В морг или королевскую опочивальню.
Но никогда не удавалось насладиться этой мистикой сполна - вместе с демоницей в ней легко уживалась гопница. - Ну чего впялился?! - и, любовавшийся секунду назад, я её вновь ненавижу. И хочу врезать - на что она меня, мне упорно кажется, настойчиво провоцировала.

Несчетное число раз я, придумав мимолетно повод, собирался и сбегал. Оставив её во мраке захламленной комнаты.
Несчетное число раз возвращался - ничего не придумав в объяснение - да она его и не ждала.

Ни разу мне даже в голову не пришло пригласить её к себе.
Помню то в хрущевке у знакомых, стоит её силуэт на фоне старой рамы. Дымит в форточку тонкие палочки дамских сигарет, за окном густые ветви переплетаются.
То в квартирке мужа-наркомана в Марьино.
Ну да, был у нее муж. Ну и что?

Однажды она мне позвонила. Попросила встретиться.
Спустя час мы спонтанно оказались в индийском ресторане. Я там редко бываю, но метко.
Лично хозяин, статный индус-мусульманин, вышел нас поприветствовать.
- Чего это он? - настороженно поинтересовалась гопница в Маше. Я ей объяснил, что для Индии это естественно. Мы - не просто клиенты, мы его гости.
Не успел я углубиться в этнографический рассказ, дабы девушку эрудицией впечатлить, она лишь бросила, треснутым голосом, какого я никогда из её белого тела не слышал: - Мама умерла, - и разрыдалась.

Я не знал, что Маша умеет плакать.
Умеет истерить, кричать, ругаться, хныкать, стонать - знал. Но вот так, по-детски, утопив глаза в руках...
Первый раз в жизни обнял её, не чувствуя внутри её начинающего толстеть тела змеиного шевеления.

Машины родители расписались лишь оттого, что отцу корячился за какие-то прегрешения срок - а семейный статус мог смягчить приговор. Новорожденный ребенок на иждивении - и того больше.
Так Маша и родилась. Чтоб отца от клетки отмазать.

Отца Маша по-своему любила. И как отца, и как первого мужчину.
Как об отце отзывалась насмешливо. Как о мужчине - лучше.
Хотя наиболее всего иного горячо ценила в нем кулинарные таланты. И скучала по его картошечке - отец умер от злоупотреблений, а равной картошечки она так и не нашла.
Путь к сердцу мужчины лежит через желудок - к женскому можно пройти так же. Машино сердце открывалось на домашнее картофельное пюре надежнее, чем на пылкие слова.

Мать - стюардесса. Профессиональная лицемерка.
"Что желаете на обед? Мясо? Рыба? Вегетарианское?".

Отец умер. Мать списали.

Мать сперва пила. И пилила. Маша пилила в ответ - она умеет. Так и жили.
А потом мать вдруг встретила Рената. И полюбила его.
Не прилепилась, чтобы выжить, а именно полюбила.
Тем более - прилепляться и не к чему - Ренат бездомный.

Стареющая алкоголичка завязала со змием, преобразилась. Распустила седеющие волосы. Научилась смеяться. Улыбаться женщиной, а не стюардессой. Искриться глазами.
Ошарашенная Маша, дезориентированная такой переменой, как-то сгоряча предложила матери убираться, если уж она действительно решила на старости лет сойти с ума, и оставить ей квартиру.
Мать спокойно и кротко собралась, Ренат за ней заехал - и тем же вечером они ушли, счастливые, в вечер. Целуя и обнимая друг друга, как юные, не замечая ничего вокруг.

Она больше не вернулась. Даже когда Маша позвала её обратно, решив замириться.
На все квартирные дела выписала генеральную доверенность.
Ничего из вещей так и не забрала.

И жили они недолго, но счастливо. В палатке у Рената, в дебрях Сокольнического парка. С милым в шалаше.
Ренат подрабатывал там и сям - мужик сильный, с руками, с головой. Она ждала его с нетерпением дома, в их оранжевом тенте, или собирала в парке цветы, гуляла по Москве.
Или сидела на берегу озерца и словно что-то неотрывно слушала.

Маша продала квартиру. Не оставляя попыток замириться - принесла матери её долю. Пачки денег в пластиковом пакете.
Деньги мать приняла - без особенной, впрочем, жадности - бросила пакет с некоторой небрежностью в палатку.

Разговор не склеился. Ни как у матери с дочерью. Ни как у двух женщин.
Мать смеялась, пританцовывала, бегала по парку в длинном цветастом платье. Не очень, судя по всему, вспоминая о своей прежней жизни.
Её горемычная рыжая дочь смогла найти в себе силы лишь на то, чтобы уйти, не висеть инородным штифтом внутри чужого счастья.

А вчера вон позвонил Ренат. Сказал, что ее матери и его возлюбленной больше нет.

Тело нашли у озера. Она сидела на берегу, словно что-то слушая - так сидя и умерла, обхватив руками колени.

К палатке в парк мы с Машей пришли вместе.
Ренат оказался крепким, черноволосым с сединой, красивым мужиком, типажа старого рокера.
За такими благородными лицами гоняются, дабы поместить на рекламу шотландского виски. Или мужского дезодоранта. Такие черты угадывались в иллюстрациях детских приключенческих книг, в ликах просмоленных морских волков.
Рукопожатие стальное. Голос звучный, с легким металлическим лязгом - как под казачьи песни, про степь широкую, свободу необъятную, коня лихого, пулю шальную.

Смерть возлюбленной он принял со смирением. Они жили без времени - у них была целая вечность, Вселенная на двоих. И в его грусти чувствовалась великая благодарность к Творцу, за то, что ему, как библейским царям, было дозволено иметь на Земле своё царство.

Я подошел к озеру, где тёмная вода слабо облизывала бережок, отражался в ряби рогоз, пустые небеса. Пахло сыростью.
Пересекали гладь утки - единственные, вероятно, свидетели свершившейся заупокойной. Оставляя за собой быстротечный след, скрываясь из светлого пятна отраженного неба в темный рефлекс прибрежного леса.
Уже бывая тут однажды, когда Машу провожал - теперь ясно, куда она ходила и почему сторонилась моей компании - прислушался, чтобы удостовериться, не померещилось ли в прошлый раз.

Не померещилось.
Стоило оставить в стороне акцент на дальний городской гомон, тихий озерный плеск, шорох листвы - гул, мерный, переливистый, монотонный шум вновь явственно проступил.
Гул, который звучит изо дня в день, песня великой безосновности, великого одиночества. Вой чёрного ветра. Песня космоса. Стрела, без начала и конца, на которой уцепился я, песчинкой условных делений наскоро придуманной шкалы.
Гул, с которым рождаешься - но перестаешь его замечать. Бежишь от него - в шумную компанию, в мегаполис, в хмель, в лабиринт чужой плоти, в мещанские игрища.
Гул стихает - и как будто не было его. И живешь, оглохший, до поры и часа, наивно думая, что убежал...

Озерцо, утки, лес - всё вдруг потеряло яркость. Стало блеклой картинкой - как этикетка на минералке.
Словно рисунок на мокрой бумаге. И трогаешь бумагу - под пальцем тонкая, липкая, мокрая плёнка сминается, съезжает в сторону, а там, а под ней...

- Ты слышишь? - проник сквозь оцепенение голос Маши, - слышишь это? - она сделала рукой выразительный, обводящий округу жест.
У меня не было сомнений в том, о чем именно она спрашивает.
- Слышу.

Мы молча шли обратно. Маша чуть впереди.
Без особенного желания, скорее как-то механически, по привычке, я смотрел на её лакомую задницу в синих джинсах.
В руках она неловко несла отданный Ренатом пакет, сколько-то миллионов - денег с проданной квартиры они почти не израсходовали.

Я любил в ней, оказывается, всего лишь это. Всего-лишь умение слышать этот гул, знать о нём, признавать его власть. Не пытаться сделать вид, что его не существует - вот уж воистину, что я в людях ненавижу. Их черствую, чванливую самонадеянность.
А больше я в Маше ничего не люблю. Гопница - она и есть гопница.
Задница только ничего себе так, так и ту сейчас отчего-то не хочется.
Досталось ей вот это умение, слышать гул и транслировать его - судя по матери, это у них семейное. И именно к нему я, на самом деле, сквозь нее прислушиваюсь. Очень уж через нее причудливо он преображается.

Но, собственно - а что Маша? А я вообще кого-нибудь люблю вот самого по себе? Достоин ли я царицы, так, как достоин её был Ренат?
Интересует ли меня кто-то как душа, как вспышка, как солнце, как белый свет - не чёрный, как личность? Или во всех людях я люблю лишь то, что стоит за ними? То, как Оно преломляется сквозь них, то, как Оно гасится сквозь их призму - потому что невозможно долго слушать Гул чистоганом. Умрешь.

Что есть люди - сменные предохранители. Тело, накрывающее гранату, предотвращающее разлёт осколков.
И кто-то бросается на Гул, как на амбразуру, а я трусливо крадусь - прикрываясь этим, прикрываясь тем. Толкая в чёрное пламя одного. Обманом затаскивая туда другого - чтобы посмотреть безопасно со стороны - а что с ним будет? Схлопнет ли его сразу, или ещё потрепыхается?..

- Пойдем ко мне? - с хрипотцой предложила Маша, вновь выдергивая меня из наваждения.
Было в ней что-то ведьмовское, одновременно же приземленное, обывательское, в стилистике пролетарских ценностей нашего рабоче-крестьянского двора. Из мира людей, мечтающих о бессмертии, но не знающих чем унять скуку в свободный вечер.
Я смотрел на нее, но не видел. На несколько мгновений мне показалось, что никакой Маши нет. И не было.
В декорациях мира, плоских и примитивных, прореха. В виде фигуры, несколько напоминающей девичью.
А там, сквозь прореху...
- Ну, чего впялился-то, пойдём? - Маша всегда начинала раздражаться и нападать, когда пугалась моих взглядов сквозь.
- Нет. - неожиданно для самого себя твёрдо и определенно ответил через несколько весомых мгновений я.

До дороги дошли поврозь.
На людной улице гул вновь вытеснился и исчез за каскадом городских шумов.

Тень

Здравствуй, здравствуй снова, мой верный собеседник.
Злой, мрачный, пропащий - и навеки лучший. Навеки обреченный ходить за мной по пятам, лучше меня самого зная, что всё обратится в пепел.

Никто тебя не видит, но я хорошо знаю твою поступь за спиной, твое дыхание, твой сумеречный взгляд.
В самый жаркий день, в пустынный зной, ты холодный и шуршащий, как осыпающийся гравий.

Ты молчишь, но иногда и тебе не чуждо поговорить.
Поговорим?

Скольких мы оставили, мой верный спутник? Сколько мертвецов спрятано в подполе, где талая вода?
Ты помогал мне сбрасывать их туда, и не задавал вопросов. Мальчики и девочки, юноши и отрочницы, мужчины и дамы, старики и старухи - они тонули в этой мутной воде, широко раскрыв от удивления глаза - а мы только провожали их взглядом. А потом ты холодным дыханием гасил свечу, навсегда смыкая над ними черноту.

Сколько еще брести нам, моя верная тень, мой верный соратник, страшный, безвременно состарившийся парень?
Мы сидим с тобой у дорожного костра, и огонь отражается в твоих черных, вороньих глазах.
Ничего у нас нет. Хотя мы вертели царями. Никого у нас не осталось - а ведь сколько прошло их, людей, через нас.
Лишь ключи от двери - которую можно открыть лишь единожды.

Молчишь? Молчи. Незачем говорить попусту.

Холодно нынче в небесах. Не то небыль, не то даже снега не осталось у Господа, нечем укутать замерзшую, застывшую землю, которую уже не отогреть.
Собирай котелок, допивай кипяток с рябиной, да пойдем дальше, долгий путь в одиночестве.

Я буду, как и прежде, идти по камням, они будут с шелестом скатываться, и застывать вновь, на сотни лет - холодные и живые, жизнь которых столь медленна, что недоступна разумению смертного.
А ты будешь идти за мной, как всегда недвижный, застывший, беззвучный, незаметный. Верный, мрачный и неизменно злой. Даже в своей доброте.

Иногда ты провалишься в беззвучный сон, пока я возьму недолгую вахту. И я буду сидеть и смотреть на тебя, мою Тень, спящую у костра.
И я тебя пожалею. Пожалею твою больную, никому не интересную судьбу. Пожалею твою печальную, никому не нужную, стареющую красоту.
И всех тех, кого ты похоронил, не оплакав, тоже пожалею.
Много их. Очень много. Трупов в темной, талой, зимней воде. Уже не сосчитать. Не вспомнить всех.

Скольких мы еще оставим там, в бездне? Скольких, доверившихся нам, погрузим навсегда в холодную, гнилую воду, и погасим над ними свет? Сколько еще глаз в беспомощной мольбе встретятся с нашими?

Молчи. Я знаю, у тебя нет ответа.

Есть скорбь. Большая, необъятная, горькая. И она низачем. Ниотчего. Нипочему.
Она просто есть, и всегда была, с тех самых лет, когда отделился свет от тьмы - а может и того раньше. Она просто не может иначе. Она будет быть - и мы будем страдать. И мы в этом не виноваты. Так заведено.
Есть скорбь. И она не заклинается. И не слышит мольб. Есть скорбь, и с ней не сразишься.
Есть пораженные скорбью, слишком малые, чтобы выпить ее - и они тщетно сопротивляются.
Но с ними не надо сражаться. Им нужна лишь толика милосердия, и огонь свечи. Тепло костра. Чтобы было куда идти.
Не надо сражаться с теми, кому есть возможность исцелить раны.

А есть те, кого не исцелить - ты, мой верный собеседник, это хорошо знаешь, не так ли? И не в силах справиться со скорбью, они сами становятся скорбью. Болью утраты. Крахом иллюзий.
Страшным удивлением на закате жизни - Господи, как скучно и как интересно! Как это всё удивительно, и как это всё низачем.
Натужное, напряженное преодоление рутины, с верой в то, что потом, однажды, в какой-то день все переменится, станет интереснее, что все разрозненные нити свяжутся, и станет ясен ответ - который, мы то с тобой это знаем, ясен не станут. И не свяжутся нити. И не переменится ничего.

Молчишь? Молчи. Молчи, Тень, молчи. Поспи, пока я подежурю. Ночь на передышку. И впереди еще дорога длинная.

Latest Month

September 2019
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel