Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Гайдамак

Будильник

Все дела делятся у меня на важные и неважные.
Неважные закончились в школе. Их я все время просыпал.

Важные я не просыпаю.
Один раз только, таксёрил когда, нужно было с раннего утра тётеньку одну голландскую отвезти в аэропорт. И будильник я пропустил - разбудила меня она же, позвонив, уже волнуясь от моего неприезда.
Диковатое ощущение, когда будит звонящий телефон, а в нём кто-то по-английски - не сразу понимаешь где ты, в какой стране, в каком времени.

Я как ошпаренный вскочил, уже через пять минут гнал по пустой, благо, Москве.
Времени было с запасом, дорога подфартила, так что довёз в итоге так, что всё закончилось благополучно.

Но в целом мне незнакомо явление проспать собою же избранное дело.
Может спасает то, что я жаворонок. А может то, что, как сказал, неважные дела я последний раз делал только в школе, когда был подневолен, а в доброй воле неважных дел я все равно не избираю.

Ну правда, это же глупо как-то - делать неважные дела. Да ещё в единственной жизни.
Родиться и жить для того, чтобы делать неважные и неинтересные дела - бред какой. Зачем это нужно, не понимаю.
promo haydamak november 2, 2017 16:21 3
Buy for 100 tokens
Я Александр "haydamak" Бутенко, и у меня много ипостасей, писательство - одна из них. Да, я пишу книги, мне это нравится, моим читателям тоже, и я намереваюсь какое-то время делать это и впредь. Что это за книги? Рассказываю про "Если бы Конфуций был блондинкой". Мои книги возможно…
Гайдамак

История - война с прошлым

История - интереснейшая наука. И, к сожалению, практически бесполезная - потому-что мало кого учит.
История помогает определить причины своего нынешнего исторического положения - но не даёт рецептов. Прав был пан Ключевский, история – не учительница, а назидательница, наставница жизни. Она ничему не учит, а только наказывает за незнание уроков.

Есть история - совокупность различных событий. И есть историография - то, как это события охарактеризуют, исследуют и какой ярлык на них повесят.
И вешают эти ярлыки всегда люди в чем-то кровно заинтересованные. В мировой истории есть уйма придуманных событий, на которые просто так часто привыкли ссылаться, что никто уже в их подлинности не сомневается.
Более того, есть профессора, которые получили учёные степени и льготы, "доказав" (а на деле нередко придумав) что-то, чему есть множество противоречий.
И представьте - есть, допустим, молодой ученый, который может доказать опровергающее - а как он это обнародует? Если он это обнародует, то возникнет вопрос - а за что тогда уважаемый профессор получил свои степени? Это я уж не говорю о варианте, что этот самый студент обучается у этого самого профессора.

Любое, что повторено три и более раза, становится истиной. К сожалению, к истории это применимо.

Если из учебника точной науки можно взять готовую формулу, то из учебника истории, как из поваренной книги, готового рецепта не возьмешь.
История может объяснить логику событий до сегодняшнего дня - но что дальше?

Есть страсть ссылаться на ученых мужей и их цитаты, на отсылки к противоречащим друг другу трактатам, написанных живыми, пристрастными людьми. Выводить идиотскую систему прав того или иного народа на ту или иную землю.
И потрясать при этом учебником истории - разумеется, в выгодной редакции.

Пора наконец-то дозреть до простого - не суть важно, что там было в глубине веков. Но важно - кто мы есть сейчас. И чего хотим в будущем.
И меня очень-очень удручает, что вот на эти простые, казалось-бы, вопросы сегодня и нет ответов.
Гайдамак

1 сентября в Киеве

P9010060

Так разложились карты, что я оказался в День Знаний около 302-й школы города Киева, где некогда учился ажно целых два года, 5 и 6 класс, перед тем как переехать в Москву, чтобы в 7-й класс пойти уже там, в 1191-ю школу посреди еще совершенно отшибного Митино, зачинающегося спального монстра в Замкадье.
Ее же я и заканчивал.

Есть ли средь нас те, кому не снилась школа? Думаю только те, кто в ней ни разу не был.
Многим она снится и по сей день. Как правило в это время набирается с корзинку и возик незакрытых гештальтов.

Collapse )
Как на говно

Куприн. "Корь"

– Удивляюсь, как вы можете в такую жару пить водку, – сказала, морщась, Анна Георгиевна.
Завалишин поглядел на нее с серьезным видом, держа у рта серебряную чеканную чарочку.
– Русскому человеку от водки нет вреда, – ответил он внушительно.

За столом прислуживал человек во фраке. Прежде он носил что-то вроде ямщичьей безрукавки, но Анна Георгиевна в один прекрасный день нашла, что господам и слугам неприлично рядиться почти в одинаковые костюмы, и настояла на европейской одежде для лакея.
Но зато вся столовая мебель и утварь отличались тем бесшабашным, ерническим стилем, который называется русским декадансом. Вместо стола стоял длинный, закрытый со всех сторон ларь; сидя за ним, нельзя было просунуть ног вперед, – приходилось все время держать их скорченными, причем колени больно стукались об углы и выступы резного орнамента, а к тарелке нужно было далеко тянуться руками.
Тяжелые, низкие стулья, с высокими спинками и растопыренными ручками, походили на театральные деревянные троны – жесткие и неудобные. Жбаны для кваса, кувшины для воды и сулеи для вина имели такие чудовищные размеры и такие нелепые формы, что наливать из них приходилось стоя.
И все это было вырезано, выжжено и разрисовано разноцветными павлинами, рыбами, цветами и неизбежными петухами.

– Нигде так не едят, как в России, – сочным голосом говорил Завалишин, заправляя белыми, волосатыми руками угол салфетки за воротник. – Да, господин студент, я знаю, что вам это неприятно, но – увы! – это так-с. Во-первых, рыба. Где в мире вы отыщете другую астраханскую икру? А камские стерляди, осетрина, двинская семга, белозерский снеток? Найдите, будьте любезны, где-нибудь во Франции ладожского сига или гатчинскую форель. Ну-ка, попробуйте найдите; я вас об этом усердно прошу.
Теперь возьмите дичь. Все, что вам угодно, и все в несметном количестве: рябчики, тетерки, утки, бекасы, фазаны на Кавказе, вальдшнепы. Потом дальше: черкасское мясо, ростовские поросята, нежинские огурцы, московский молочный теленок! Да, словом, все, все... Сергей, дай мне еще ботвиньи.

Павел Аркадьевич ел много, жадно и некрасиво. "А ведь он порядочно наголодался в молодости", – подумал студент, наблюдая его украдкой.
Случалось иногда, что среди фразы Завалишин клал в рот слишком большой кусок, и тогда некоторое время тянулась мучительная пауза, в продолжение которой он, торопливо и неряшливо прожевывая, глядел на собеседника выпученными глазами, мычал, двигал бровями и нетерпеливо качал головой и даже туловищем. В эти минуты Воскресенский опускал глаза на тарелку, чтобы не выдать своей брезгливости.

– Доктор, а вина? – с небрежной любезностью предлагал Завалишин. – Рекомендую вам вот это беленькое. Это "орианда" девяносто третьего года. Ваш стакан, Демосфен.
– Я не пью, Павел Аркадьевич. Простите.
– Эт-то уд-дивительно! Юноша, который не пьет и не курит. Скверный признак, молодой человек! – вдруг строго возвысил голос Завалишин. – Скверный признак! Кто не пьет и не курит, тот мне всегда внушает подозрение. Это – или скряга, или игрок, или развратник. Пардон, к вам сие не касательно, господин Эмпедокл. Доктор, а еще? Это – "орианда"; право же, недурное винишко.
Спрашивается, зачем я должен выписывать от колбасников разные там мозельвейны и другую кислятину, если у нас, в нашей матушке России, выделывают такие чудные вина. А? Как вы думаете, профессор? – вызывающе обратился он к студенту. Воскресенский принужденно и вежливо улыбнулся.
– У всякого свой вкус...
– Де густибус?.. знаю-с. Тоже учились когда-то... Чему-нибудь и как-нибудь, по словам великого Достоевского. Вино, конечно, пустяки, киндершпиль, но важен принцип. Принцип важен, да! – закричал неожиданно Завалишин. – Если я истинно русский, то и все вокруг меня должно быть русское. А на немцев и французов я плевать хочу. И на жидов. Что, не правду я говорю, доктор?
– Да... собственно говоря – принцип... это, конечно... да, – неопределенно пробасил Ильяшенко и развел руками.
– Горжусь тем, что я русский! – с жаром воскликнул Завалишин. – О, я отлично вижу, что господину студенту мои убеждения кажутся смешными и, так сказать, дикими, но уж что поделаешь! Извините-с. Возьмите таким, каков есть-с. Я, господа, свои мысли и мнения высказываю прямо, потому что я человек прямой, настоящий русопет и привык рубить сплеча. Да, я смело говорю всем в глаза: довольно нам стоять на задних лапах перед Европой. Пусть не мы ее, а она нас боится. Пусть почувствуют, что великому, славному, здоровому русскому народу, а не им, тараканьим мощам, принадлежит решающее властное слово! Слава богу! – Завалишин вдруг размашисто перекрестился на потолок и всхлипнул. – Слава богу, что теперь все больше и больше находится таких людей, которые начинают понимать, что кургузый немецкий пиджак уже трещит на русских могучих плечах; которые не стыдятся своего языка, своей веры и своей родины; которые доверчиво протягивают руки мудрому правительству и говорят: "Веди нас!.."

– Поль, ты волнуешься, – лениво заметила Анна Георгиевна.
– Я ничего не волнуюсь, – сердито огрызнулся Завалишин. – Я высказываю только то, что должен думать и чувствовать каждый честный русский подданный. Может быть, кто-нибудь со мной не согласен? Что ж, пускай мне возразит. Я готов с удовольствием выслушать противное мнение. Вот, например, господину Воздвиженскому кажется смешным...

Студент не поднял опущенных глаз, но побледнел, и ноздри у него вздрогнули и расширились.
– Моя фамилия – Воскресенский, – сказал он тихо.
– Виноват, я именно так и хотел сказать: Вознесенский. Виноват. Так вот, я вас и прошу: чем строить разные кривые улыбки, вы лучше разбейте меня в моих пунктах, докажите мне, что я заблуждаюсь, что я не прав.
Я говорю только одно: мы плюем сами себе в кашу. Мы продаем нашу святую, великую, обожаемую родину всякой иностранной шушере. Кто орудует с нашей нефтью? Жиды, армяшки, американцы. У кого в руках уголь? руда? пароходы? электричество? У жидов, у бельгийцев, у немцев. Кому принадлежат сахарные заводы? Жидам, немцам и полякам. И главное, везде жид, жид, жид!.. Кто у нас доктор? Шмуль. Кто аптекарь? банкир? адвокат? Шмуль. Ах, да черт бы вас побрал! Вся русская литература танцует маюфес и не вылезает из миквы. Что ты делаешь на меня страшные глаза, Анечка? Ты не знаешь, что такое миква? Я тебе потом объясню. Да. Недаром кто-то сострил, что каждый жид – прирожденный русский литератор.
Ах, помилуйте, евреи! израэлиты! сионисты! угнетенная невинность! священное племя! Я говорю одно, – Завалишин свирепо и звонко ударил вытянутым пальцем о ребро стола. – Я говорю только одно: у нас, куда ни обернешься, сейчас на тебя так мордой и прет какая-нибудь благородная оскорбленная нация. "Свободу! язык! народные права!" А мы-то перед ними расстилаемся. "О, бедная культурная Финляндия! О, несчастная, порабощенная Польша! Ах, великий, истерзанный еврейский народ... Бейте нас, голубчики, презирайте нас, топчите нас ногами, садитесь к нам на спины, поезжайте".
- Н-но нет! – грозно закричал Завалишин, внезапно багровея и выкатывая глаза. – Нет! – повторил он, ударив себя изо всей силы кулаком в грудь. – Этому безобразию подходит конец. Русский народ еще покамест только чешется спросонья, но завтра, господи благослови, завтра он проснется. И тогда он стряхнет с себя блудливых радикальствующих интеллигентов, как собака блох, и так сожмет в своей мощной длани все эти угнетенные невинности, всех этих жидишек, хохлишек и полячишек, что из них только сок брызнет во все стороны. А Европе он просто-напросто скажет: тубо, старая...

– Браво, браво, браво! – голосом, точно из граммофона, подхватил доктор.
Гимназисты, сначала испуганные криком, громко захохотали при последнем слове, а Анна Георгиевна сказала, делая страдальческое лицо:
– Поль, зачем ты так при детях!
Завалишин одним духом проглотил стакан вина и торопливо налил второй.
– Пардон. Сорвалось. Но я говорю только одно: я сейчас высказал все свои убеждения. По крайней мере – честно и откровенно. Пусть теперь они, то есть, я хочу сказать, господин студент, пусть они опровергнут меня, разубедят. Я слушаю. Это все-таки будет честнее, чем отделываться разными кривыми улыбочками.

Воскресенский медленно пожал плечами.
– Я не улыбаюсь вовсе.
– Ага! Не даете себе труда возражать? Кон-нечно! Это сам-мое лучшее. Стоите выше всяких споров и доказательств?
– Нет... совсем не выше... А просто нам с вами невозможно столковаться. Зачем же понапрасну сердиться и портить кровь?
– Та-ак! Пон-ним-маю! Не удостоиваете, значит? – Завалишин пьянел и говорил преувеличенно громко. – А жаль, очень жаль, милый вьюноша. Лестно было бы усладиться млеком вашей мудрости.

В эту секунду Воскресенский впервые поднял глаза на Завалишина и вдруг почувствовал прилив острой ненависти к его круглым, светлым, выпученным глазам, к его мясистому, красному и точно рваному у ноздрей носу, к покатому назад, белому, лысому лбу и фатоватой бороде. И неожиданно для самого себя он заговорил слабым, точно чужим голосом:
– Вам непременно хочется вызвать меня на спор? Но уверяю вас, это бесполезно. Все, что вы изволили сейчас с таким жаром высказывать, я слышал и читал сотни раз. Вражда ко всему европейскому, свирепое презрение к инородцам, восторг перед мощью русского кулака и так далее и так далее... Все это говорится, пишется и проповедуется на каждом шагу. Но при чем здесь народ, Павел Аркадьевич, этого я не понимаю. Не могу понять. Народ – то есть не ваш лакей, и не ваш дворник, и не мастеровой, а тот народ, что составляет всю Россию, – темный мужик, троглодит, пещерный человек! Зачем вы его-то пристегнули к вашим национальным мечтам? Он безмолвствует, ибо благоденствует, и вы его лучше не трогайте, оставьте в покое. Не нам с вами разгадать его молчание...

– Позвольте-с, я не хуже вас знаю народ...
– Нет, уж теперь вы позвольте мне, – дерзко перебил его студент. – Вы давеча изволили упрекнуть меня в том, что я будто бы смеюсь над вашими разглагольствованиями... Так я вам скажу уж теперь, что смешного в них мало, так же как и страшного. Ваш идеальный всероссийский кулак, жмущий сок из народишек, никому не опасен, а просто-напросто омерзителен, как и всякий символ насилия. Вы – не болезнь, не язва, вы – просто неизбежная, надоедливая сыпь, вроде кори. Но ваша игра в широкую русскую натуру, все эти ваши птицы-сирины, ваша поддевка, ваши патриотические слезы – да, это действительно смешно.
– Так. Прекрасно. Продолжайте, молодой человек, в том же духе, – произнес Завалишин, язвительно кривя губы. – Чудесные полемические приемы, доктор, не правда ли?

Воскресенский и сам чувствовал в душе, что он говорит неясно, грубо и сбивчиво. Но он уже не мог остановиться. В голове у него было странное ощущение пустоты и холода, но зато ноги и руки стали тяжелыми и вялыми, а сердце упало куда-то глубоко вниз и там трепетало и рвалось от частых ударов.
– Э, что там приемы. К черту! – крикнул студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. – Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно глядеть, Павел Аркадьевич, на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете:
Раз Ванюша, крадучись,
Дуню увидал
И, схвативши ее ручку,
Нежно целовал.
Что-то мучительно фальшивое, наглое, позорное! Так и у вас. "Русские щи; русская каша – мать наша".
А вы видели эти щи когда-нибудь? Пробовали? Сегодня с таком, а завтра с нетом? Вы ели ихний хлеб? Вы видали ихних ребят с распученными животами и с ногами колесом?
А у вас повар шестьдесят рублей в месяц получает, и лакей во фраке, и паровая стерлядка. Так и во всем вы.
Русское терпение! Русская железная стойкость! Да ведь какими ужасами рабства, каким кровавым путем куплено это терпение! Смешно даже! Русское несокрушимое здоровье, – ах, раззудись плечо! – русская богатырская сила! – у этого-то изможденного работой и голодом, опившегося, надорванного человека?.. И в довершение всего этого неистовый вопль: долой сюртуки и фраки! Вернемся к доброй, славной, просторной и живописной русской одежде! И вот вы, на смех своей прислуге, наряжаетесь, точно на святки, в поддевку, по семи рублей за аршин, на муаровой подкладке.
Эх, весь ваш национализм на муаровой подкладке. Господи, а когда вы заведете речь о русской песне – вот чепуха какая! Тут у вас и море слышится, и степь видится, и лес шумит, и какая-то беспредельная удаль... И все ведь это неправда: ничего вы здесь не слышите и не чувствуете, кроме болезненного стона или пьяной икотки. И никакой широкой степи вы не видите, потому что ее и нет вовсе, а есть только потное, искаженное мукой лицо, вздувшиеся жилы, кровавые глаза, раскрытый, окровавленный рот...

– Вам, духовенству, виднее с колокольни, – презрительно фыркнул Завалишин, но студент только отмахнулся рукой и продолжал:
– Ну-с, а теперь, изволите ли видеть, вошло в моду русское зодчество! Резные петухи, какие-то деревянные поставцы, ковши, ендовы, подсолнечники, кресла и скамьи, на которых невозможно сидеть, какие-то дурацкие колпаки... Господи, да неужели же вы не чувствуете, как все это еще больше подчеркивает страшную скудость народной жизни, узость и бедность фантазии? Серое, сумеречное творчество, папуасская архитектура... Игра, именно игра. Игра гнусная, если все это делается нарочно, чтобы водить дураков и ротозеев за нос, и жалкая, если это только модное баловство.
Какой-то нелепый маскарад! Все равно если бы доктора, приставленные к больнице, вдруг надели бы больничные халаты и стали бы в них откалывать канкан. Вот он что такое, ваш русский стиль на муаровой подкладке!...

Что-то перехватило горло Воскресенскому, и он замолчал. Только теперь, спохватившись, он сообразил, что во время своей бессвязной речи он, незаметно для самого себя, встал во весь рост и колотил кулаками по столу.
– Может быть, вы еще что-нибудь прибавите, молодой человек? – с усиленной вежливостью, преувеличенно мягко спросил весь побледневший Завалишин. Губы у него кривились и дергались, а концы пышной бороды тряслись.
– Все, – глухо ответил студент. – Больше ничего...

1904 г.
Гайдамак

Иноземный язык

Ко всем знающим больше одного языка - поделитесь своим способом изучения. Как, из вашего опыта, лучше всего изучить язык?

Пожалуйста, из своего опыта. Не надо "а у меня кум выучил бразильский язык за две недели - по порнофильмам" - интересует как это было у вас, каких ошибок стоит избежать, что эффективно, а что нет.

У меня английский язык оскверненный, потому что меня заставляли его учить, и все свое козлиное упрямство я сосредотачивал одно время на том, чтобы ничего в нем назло маме не понять.
Потом добавило, когда я, уже в зрелом возрасте, преодолев подростковое сопротивление, записался на курсы - и сразу же попал к преподавателю, хуже чем в школе.
Ушел после первого же занятия, с очередной душевной травмой.

Любопытно, что когда во время учебы был один год французского, то он у меня пошел легко как по маслу, и с идеальным произношением - меня постоянно удивленно переспрашивали, точно ли я не занимался раньше, с моим-то правильным, классическим прононсом.
То есть язык, с которым не связано негативных воспоминаний, мне давался легко и играя.
И я как-то для себя не могу почуять, что мне больше к душе - подтянуть лоскутный английский, в котором я не новичок, но он у меня очень разрозненный. Или имеет смысл взяться за какой-то новый язык с нуля, просто затем, чтобы поверить в свои силы - потому что я реально долго считал себя лохом в языкознании - что, объективно, неправда.
Возможно имеет смысл начать с какого-то славянского языка - благодаря знанию украинского, я практически сходу понимаю четверть сказанного в Сербии, треть сказанного в Польше, больше половины в Словакии.
Гайдамак

Учитель

Для меня это очень оскверненное слово, неразрывно связанное с школой.
А школа, перефразируя известного деятеля, это то слово, услышав которое, я хватаюсь за пистолет.

Учитель это такой невротичный, одновременно самодовольный болван, которому мало того, что он не смог прожить собственную жизнь - ему до смерти надо, чтобы ее не смогли прожить и другие.
Хаос

Курс "Пойми себя и других" в Санкт-Петербурге

Вот уже второй год я работаю инструктором обучающего курса "Пойми себя и других" в школе Гелиотроп. И более четырех лет прошло с тех пор, как я впервые пришел на этот курс, мы его называем Базовым, в качестве студента.
С тех пор моя жизнь качественно изменилась к лучшему. Я научился принципиально по новому, более бережно и глубоко строить отношения с людьми, окончательно попрощался с алкогольной зависимостью, научился грамотно отстаивать свои интересы, брать лидерство - много всего, сходу даже не перечислишь.

Я помню, что я был очень сердит, когда прошел этот курс - на свою обычную, среднюю школу. Потому что там преподавали какие-то совершенно ненужные синусы и косинусы, строение инфузорий-туфелек и формулы соляной кислоты - всё это мне в жизни не пригодилось.
И вместе с тем - я не умел общаться, не умел понимать, что именно со мной происходит, не знал, как мне найти свое место в мире, не знал, чего я хочу - и чего хотят и ждут другие.
Базовый курс - это то, что по мне просто необходимо преподавать в школе, это гораздо нужнее и ценнее в жизни чем все эти инфузории-туфельки вместе взятые.

Школа Гелиотроп существует более десяти лет. Живет исключительно на личных рекомендациях - те, кто проходит курс, рекомендует его своим друзьям, родственникам, знакомым - что само по себе показательно.

Назначение Базового курса: познакомить с главной сигнальной системой человека – его чувствами. Научить вовремя узнавать свои эмоции, чувства, ощущения, выйти за рамки автоматических реакций. Начинать принимать осознанные решения и формировать новое поведение – в тех случаях, когда старое не работает.

В основе деятельности лежит гуманистическая позиция. Фокус внимания всех семинаров направлен на самопознание, сопереживание, сотрудничество. Создание и укрепление искренних любящих отношений с собой, с людьми, с миром.

Какого-то возрастного ценза нет (существует также детская версия курса). Классового тоже - курс, даже только на моей памяти, проходили люди от 18 до 75 лет, студенты, пенсионеры, бизнесмены, домохозяйки, политики, рабочие, учителя, врачи - да кого только не было.
Какие основные запросы, с чем приходят:
– наладить отношения с "трудными людьми", в том числе родителями, учителями, начальниками, мужьями-женами, детьми
– понять свои истинные желания и цели
– улучшить профессиональные навыки, материальное благосостояние, сменить работу или вообще область деятельности
– перестать болеть на нервной почве
– отпустить подавленность, обиды, нехватку сил и другие угнетающие состояния
– открыть свои творческие способности
– найти свое место в жизни и обрести настоящих друзей

На Базовом курсе есть возможность именно научиться учиться. Не слушать чужих советов, а получать собственные советы, от своего глубинного Я, от своих чувств – которые и являются для каждого его критерием истины.

В буквальном смысле изменить свой жизненный сценарий. Выйти из постоянно повторяющихся по кругу жизненных ситуаций.

Стоимость участия в базовом курсе - 10 000 руб. (если придти вдвоем - неважно, с мужем-женой, другом, коллегой - 16 000 на двоих)
Прошедшие Базовый курс получают гордое звание ассистентов Школы "Гелиотроп". И в дальнейшем могут хоть до конца жизни приходить ассистировать на Базовые курсы, укрепляя полученный опыт.
Ассистирование бесплатное.

Чтобы что-то изменить, необходимо время, а еще больше - поддержка. Особенность Школы "Гелиотроп" состоит в том, что мы с радостью предоставляем нашим ассистентам поддержку на любое необходимое время и совершенно бесплатно.
Это место, где всегда будешь услышан, где помогут справиться с каким-то жизненным кризисом, или если нужен волшебный пендель - то это тоже можно.

До и после каждого Базового курса проводится открытая встреча, куда могут прийти все желающие. Познакомиться с инструкторами, послушать отзывы ассистентов, задать вопросы.

Школа Гелиотроп, работавшая более 10 лет в Москве, теперь расширяется и на Санкт-Петербург.
С 30 сентября (начало в 19.00) по 2 октября состоится базовый курс в Питере. Я буду одним из инструкторов.

м.Сенная Площадь
пер.Спасский д.2/44
вход в арку, вторая дверь справа

28 сентября, в 19.00, там же, по указанному адресу - открытая встреча, куда могут свободно придти все любопытствующие и задать любые вопросы.

Кому интересно услышать сторонний отзыв - вот две ссылки на отзывы людей, которые там были, мед-пиво пили и сами все видели и чувствовали:

Варандей, Илья Буяновский, varandej - Исповедь

Космоножка, kosmonozhka - Для петербуржцев, которым нужны перемены
Гайдамак

Ну что, православные, голосовать ходили?

P9180034.JPG

Голосовать ходили?

1)Э-э, типа нет
1(2.8%)
2)Ну-у, типа да
5(13.9%)
3)Нет
6(16.7%)
4)Да
12(33.3%)
5)Голосуй-не голосуй, все равно получишь хуй
6(16.7%)
6)В сортах говна не разбираюсь
2(5.6%)
7)Я популярный блоггер Гайдамак, оттого просто забрал бюллетень в коллекцию
1(2.8%)
8)Я не популярный блоггер Гайдамак, но все равно забрал бюллетень в коллекцию
0(0.0%)
9)Цой жив!
3(8.3%)
10)Я мудак и член партии Справедливая Россия
0(0.0%)


Collapse )